Читаем Зеркальный гамбит полностью

Мне действительно казалось неумным тратить кучу средств и времени на изготовление «живой куклы», на обучение её «искусству любви» (так витиевато выразился консильери), на содержание и обслуживание. И всё это для того, чтобы с десяток извращенцев получили удовольствие?

– Мальчик мой… Как тебе пояснить? Тут дело не столько в телесном удовольствии, – Пепе закашлялся и побагровел. – «Живые куклы» – они такие… безобидные. Понимаешь? Они послушны, пугливы… Ты, разумеется, другой.

– Прекрати, Пепе, – оборвал его я. – Просто расскажи мне о куклах.

Пепе кашлял, шевелил губами, но кое-что сумел пояснить. Выяснилось следующее: мастера-кукольники сообразили, что живые куклы могут не только веселить детишек, но вполне подходят для развлечения взрослых господ, довольно давно.

Почему нет? Куколки не капризны, не устают и не стареют. Износ дорогой фарфоровой проститутки настолько незначителен, что его можно не принимать в расчет. Конечно, фарфор – редкий материал, куда дешевле шить девиц из войлока или работать по дереву, но качество обычно оправдывает затраты.

Долгое время «кукольный» бизнес считался одним из самых прибыльных, но со временем устарел. Войлочные и фарфоровые девки приелись, а вместо них стали появляться другие игрушки – иногда игрушечные уродцы, иногда зверушки, мальчики с утрированно большими ртами и девочки с хвостами вместо ног. О, это были вовсе не дешевые куколки. На создание такой забавной штуковины уходили годы. Содержание тоже обходилось хозяину в приличную сумму. Частенько хозяину возвращали поломанный товар – клиент не всегда мог сдержать собственные чувства к фарфоровому объекту страсти.

– Дорого, неудобно, неприбыльно. Твой отец – отличный кукольник. Но и он отказался от этого бизнеса ещё до твоего рождения, – Джузеппе снова закашлялся.

– Почему же Барбаросса всё ещё в деле?

– Знаешь, к куклам иногда привыкаешь. Бывают почти как люди. Говоришь с ними и забываешь, что это нечеловек. Черт! Тино!

– Ладно, ладно, – успокоил консильери я. – Иди. Мне нужно подумать.

Потом я ходил по комнате и пытался понять, что во всём этом рассказе меня смутило. Что-то такое, что было совсем, в корне неверным. Что-то… «Живые куклы – безобидные», – произнес я вслух голосом консильери и точно так же, как и он, нахмурился.

* * *

Я отпустил котов за полквартала до моей каморы. Пожал капо мягкую ладонь, поблагодарил остальных сухим кивком (я знал, как этот отцовский кивок действует на ребят).

– Увидимся. Сообщу когда.

– Мы в вашем распоряжении, дон Тино.

Фердик скрылся за поворотом, и только тогда я повел свою (теперь уже свою) труппу в дом.

– Давненько я не ходил пешком, – сказал кто-то, кажется, носатый без определенного имени.

– В проституции есть много положительного. Например, хорошие авто и дорогие шмотки, – Ви сделала «невинное» личико, потом вдруг вытаращила глаза и звонко расхохоталась, словно пробуя какую-то новую роль.

– Потише, Ви! – одернул её я.

Она замолчала, и молчала всё время, пока мы шли по улицам, и потом, когда пробирались по стылому подземному ходу, и даже потом, когда вылезли через стену ко мне в комнату и устроились на полу, словно какие-нибудь черви-фурри.

– Неплохо у тебя, котик… – она зевнула и пожала плечами. – Это я по привычке. Трудно сразу избавиться. Думаешь, что ты или на сцене, или с клиентом…

– Ничего. Скоро получишь свой бесконечный спектакль, – Темно разглядывал себя в зеркале. Гримасничал.

Сделанный неизвестным мастером из плюша и ваты, Темно напоминал пуделя-фурри. К Барбаросса он попал вместе с Ви, и это делало их почти друзьями… В той степени, в которой куклы вообще могут дружить.

Темно первым из труппы вычислил, что я не человек, и первым подошел ко мне после спектакля. Это был третий или четвертый ночной спектакль, на который я приходил, успешно прикидываясь богатеньким дурачком. Так вот на третьем (или все-таки четвертом) спектакле я заметил, что игрушечный пёс делает мне знаки. Он то задирал рукав своей шёлковой сорочки, то снова водворял его на место и при этом пристально смотрел в мою сторону. Я опустил веки, показывая, что понял, и, убедившись, что зрители уже раззадорились и ничего, кроме творящегося на сцене, их не волнует, расстегнул запонку и отодвинул манжету. Под манжетой, едва заметный под слоем пудры, виднелся стык.

Темно изобразил бровями одобрение и закончил номер.

– Нравлюсь тебе, дорогуша? – он плюхнулся мне на колени, обвил шею плюшевыми лапками и зашептал на ухо: – Пошли.

Очутившись в номере, Темно запер дверь, прислонился к ней спиной и уставился на меня вопросительно и строго.

– Я – Буратино Карлиони, – сообщил я.

– Понятно. Все мы тут буратины, как видишь. И что тебе от нас надо? Какого черта ты тут ошиваешься?

– Всё. Мне надо от вас всё…

Мне пришлось приходить в театр ещё много раз, прежде чем я четко смог сформулировать свой план и убедить остальных, что лучше этого ничего придумать невозможно.

Это был план, на который способны только мозги из опилок – блистательные и безжалостные мозги. Мозги Буратино из клана Карлиони.

* * *

Дон Карлиони ещё спал, когда к нему ворвался Джузеппе.