Читаем Зеркальный гамбит полностью

Гибкие силуэты один за другим соскальзывали на мостовую и скрывались в служебной проходной театра. Бойцовые коты, одетые в трикотажные серые костюмы, с масками на плоских бесстрастных лицах, словно танцевали странный сумеречный танец теней.

Внутри здания раздались аплодисменты, крики «браво», свист. Представление закончилось. Бравоооо! Тихий треск автоматов, похожий на пение сверчков – не истинных – обычных, пара негромких вскриков, и всё закончилось. Я направился внутрь, чтобы убедиться, что моя армия точно выполнила приказ.

– Дон Тино, что с этими? – капорегиме (мне нравилось называть кота своим капо) ждал указаний.

– Поверните их ко мне лицом!

Стянуть колпак, пригладить ладонью волосы, раздвинуть губы в улыбке. Пусть один из охранников, тот, кого я решу оставить в живых, узнает Тино Карлиони и принесет эту новость своему дону.

– Вот этого оставьте, а остальных в расход, – сверчки снова запели коротко и печально.

В зале стоял полумрак. Здесь всегда стоял полумрак и пахло гримом. Трупы «зрителей», по самые глотки наполненные свинцом, напомнили мне моих недавних подружек-жерлянок. Только, в отличие от последних, этим уже не суждено было избавиться от начинки.

– Добрый вечер. Выглядишь, как грузчик, – Ви сидела на огромной бутафорской кровати, разряженная в кружева, и разглядывала меня с особым, только ей присущим выражением отстраненной брезгливости.

– Добрый. Где остальные?

– Все тут. Пятнадцать королей и королев сцены… – Темно появился из-за кулис, волоча за собой тяжелый ящик. – Здесь грим и кое-какие вещи. Вдруг придется переодеваться.

Мы шли быстро, почти бежали. Я впереди, за мной пятнадцать молчаливых фигур. Грузовичок ждал нас у заднего крыльца.

Я позволил им и себе минуту-другую полюбоваться на пламя, охватывающее деревянное здание театра. Больше меня здесь ничто не удерживало.

* * *

Бородач Барбаросса вовсе не был глупцом или трусом. У него имелась лишь одна слабость – театр.

Пока был жив дед, внука к основным делам не допускали. Он занимался сущей чепухой, а именно возглавлял «кукольный» бизнес клана. Барбаросса были последними в штате, а то и в стране, кто ещё возился с этим тяжелым и бестолковым занятием. Остальные семьи, включая отца, давно уже завязали с марионетками, уничтожив труппы за ненадобностью. Порой я даже размышлял над тем, почему я так безразличен к судьбе самых, казалось бы, близких мне по происхождению существ.

Разумеется, я осознавал, что всякая кукла обладает усеченным спектром эмоций и что сострадание и сочувствие мне ведомы лишь отчасти. Но все-таки…

Неужели тот факт, что мой отец (за двадцать лет я приучил себя думать о нем как об отце) в свое время отдал приказ сжечь десятки почти разумных созданий, не имеет значения? Я прислушивался к себе, пытался найти какие-то намеки на чувства, но увы… Даже любопытство вскоре утихло, и со временем этот вопрос перестал меня интересовать.

Тем более что «живых» кукол в Норке почти не осталось. Считать труппу Барбаросса в пятнадцать «живых» кукол чем-то достойным внимания было бы смешно. Последний в городе кукольный балаган по утрам демонстрировал «Детские Сентиментальные Представления», а ночами устраивал «Кукольные Мистерии», продавая билеты по четыре (кажется) сольдо на утренники и по четыреста, а то и больше на ночные спектакли. Помню, однажды мне пришлось заложить азбуку, чтобы выручить четыре монеты и попасть на утренник. Я тогда только начал ходить в школу и чувствовал себя там отвратительно, развлекаясь лишь копированием учителей и одноклассников. Помню, однажды я сбежал с занятий, продал чертову азбуку лоточнику и двинулся к парадной двери в сказку. Но сказки не получилось. Вместо этого я увидел небольшое неряшливое помещение с кое-как расставленными стульями, сбитый из простых досок помост, пару вырезанных из фанеры ёлок… И уставшую живую куклу с красными глазами, и да… действительно в синем парике. Кукла кривлялась, жеманничала, тоненьким голоском обращалась к публике и требовала оваций. Публика послушно аплодировала. Потом на сцене появилась вторая кукла – мальчик с обвисшими жирно намазанными белилами щеками. Кукла-девочка ударила куклу-мальчика зонтиком по голове, мальчик заплакал, а зрители рассмеялись. Я встал и вышел вон. Если бы я тогда знал, что вернусь сюда снова по доброй воле – ни за что бы не поверил.

* * *

Про то, что театр лишь ширма, официальное прикрытие изнанки кукольного бизнеса, мне поведал Джузеппе. Мне было уже около шестнадцати, и я догадывался, что «Сентиментальные Представления» не основное занятие синевласой примы. Я даже допускал, что куклы могут быть увлечением какого-нибудь инфантильного дурачка с деньгами, но Джузеппе открыл мне глаза. Кукольный бизнес – бизнес, с которого начинали многие сегодняшние семьи, оказался проституцией. Нет, не банальной, а извращенной и с фантазиями, но проституцией.

– Неужели им мало обычных шлюх… или фурри? – изумленно уставился я на Пепе.