Читаем Земное время полностью

Горбатый и черный орел на штандарте,Резные границы на выцветшей картеВ чернильных разливах лиловых море.Железом бряцающий слог манифеста,И стройный парад у крутого подъездаЗакованных в камень дворцовых дверей.Не эту Россию в груди проношу я,Но память о ней наплывает, бушуя,Метелью взвивается в вихре крутом.Она, словно тень, залегла за плечами,Оглянешься — вот она спит за годами,Как за полосатым шлагбаумным столбом.И там за недавнею треснувшей безднойВесь бред этот хмурый, заштатный, уездныйИз дерева вытесанных городков,Разлегшихся в тяжком трактирном угареПод кляузной одурью канцелярий,Под крики торговок у драных лотков.Где поп, расстегнувши зеленую рясу,Пьет чай, приходя от обедни. Где плясыГармоник размывчивы и горячи,Где круглая церковь белеет убого,И тусклы кирпичные стены острога,И вяло свисают шары с каланчи.Дома кособокие в хриплых крылечках.Опущены удочки в тихую речку.Мычанье коровы, бредущей домой.Дорога пылится, и рыхлятся пашни,И ветер дохнет бесприютной, всегдашней,Пропахшей полями российской тоской.От этой тоски никуда не укрыться —Ни в сыростью выеденной столице,Ни в плавленом звоне московских церквей.Тоска, от которой лишь тройка да сани,Да клекот гитар, да вино, да цыгане,И дикие искры из смутных очей.Но все же, бобрами закутавши плечи,Куда ему деться? Он едет далече,Покоя — о, даже и этого нет.Он слезет за речкой у зимнего леса,Отмерен барьер. И под пулю ДантесаОн станет, живой, беспокойный поэт.А где-то в Москве, повернув от Арбата,Как птица, худой, пожелтелый, горбатый,Вернется домой. — Что-то холодно мне,Печь вытопи. — И, колотясь от тревоги,Смотреть будет Гоголь, как плавятся строки,И весело вьется бумага в огне.И в белую ночь настороженный НевскийОхрипший, простуженный ДостоевскийОбходит. Над шпицем белесо-легкаМгла сизые саваны тускло простерла.И зябко, и сладко ложится у горлаПрипадка удушливая рука.Да, все мы прошли эти гиблые были.Мы эту Россию войною дробилиПод хмурые марши шрапнелей и труб.Тот бред, как Распутин, смеялся из мрака.Но выстрел… — В чем дело? — Убита собака. —И в прорубь забит человеческий труп.И рваная вот на плечах гимнастерка.И дуло винтовки прохладно и зорко,И степи, оскалясь, окоп перервет.И каждая площадь — ненастье и лагерь.И ночью — пожаров горячие флаги.Стучит у собора сухой пулемет.Тиф бродит волною, звенящею в теле.Как холодно в старой защитной шинели.Ружье за плечами и пальцы в крови.Но злобой клянемся и голодом нашим,Мы смертью недаром тебя перепашем, —Россия, из сердца родись и живи.Поэту недаром ночами не спится.Он видит тебя. И огромная птица,Пернатое слово воркует в груди.Оно над тобою в тревоге упругойКлокочет крылами. И песни порукой,Что зори с тобою и свет впереди.
Перейти на страницу:

Похожие книги

Москва
Москва

«Москва» продолжает «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), начатое томом «Монады». В томе представлена наиболее полная подборка произведений Пригова, связанных с деконструкцией советских идеологических мифов. В него входят не только знаменитые циклы, объединенные образом Милицанера, но и «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Москва и москвичи», «Образ Рейгана в советской литературе», десять Азбук, «Совы» (советские тексты), пьеса «Я играю на гармошке», а также «Обращения к гражданам» – листовки, которые Пригов расклеивал на улицах Москвы в 1986—87 годах (и за которые он был арестован). Наряду с известными произведениями в том включены ранее не публиковавшиеся циклы, в том числе ранние (доконцептуалистские) стихотворения Пригова и целый ряд текстов, объединенных сюжетом прорастания стихов сквозь прозу жизни и прозы сквозь стихотворную ткань. Завершает том мемуарно-фантасмагорический роман «Живите в Москве».Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия