Читаем Земля Нод (СИ) полностью

— Веди себя тише, Винцентий. От твоей ругани раскалывается голова, — он потер висок. Лампа продолжала вспыхивать и гаснуть, перегорающая спираль едва слышно трещала.

Винцентий поднялся с ковра. От оплеухи, пусть и не слишком сильной, из носа закапала кровь, марая рубашку.

— Я просил оставить меня в покое! Почему ты не оставил меня в покое? Зачем ты пошел за мной? — Следующая оплеуха была тяжелее. Он присел рядом с упавшим на четвереньки Винцентием и потянул за волосы, поднимая к себе измазанное в крови лицо.

— Я не был ее любовником. Какой любовник, очнись? Она была просто дыркой, которая всегда под рукой, — продолжил Андрей уже тише. По его телу прокатилась жаркая волна. Лицо Винцентия отражало просто невероятные эмоции… Гнев, боль, унижение. — То, что она посчитала забавной мою идею соблазнить тебя… Что ж, оставим это на ее совести. Она делала все, чтобы ублажить меня, эта славная по уши влюбленная шлюшка... Знаешь, я поначалу считал ее такой же бесполезной, как тебя, но она хотя бы могла доставить мне удовольствие.

Глаза Винцентия потемнели, он весь дрожал. Какой-то частью сознания, самой жалкой и ветхой, Андрей хотел бы остановиться, но его несло все дальше. Если Винцентий что-то и говорил, то он его не слышал.

— В самом деле… ты злишься? Почему ты злишься? Не хочешь послушать дальше? О том, как на этой самой постели, здесь, она отдавалась мне с такой страстью и восторгом… Ты ведь знаешь, да? Я могу делать то, что захочу.

— Интересно, а если бы я переспал с твоей сестрой… Как бы тебе это понравилось? — это было больше похоже на змеиное шипение, чем на человеческий голос…

— Что было потом? Не могу вспомнить… — шептал он, раздирая ногтями лицо.

Единственный его слушатель — собака с мертвыми глазами — сидела рядом, положив слюнявую морду ему на ногу. Ночной холод пробирал до костей, туман заволакивал зрение.

Одежда была изорвана. Все его руки были в крови. В своей и чужой крови. Неужели он убил собственное дитя? Это было немыслимо убить свое дитя. Винцентий был жалким и скучным, абсолютно бесполезным, способным только изредка ляпнуть какую-нибудь сентиментальную глупость… Абсолютно жалкий. Но ведь он оставался его сыном, его ребенком, рожденным из его крови. Раскачиваясь на лавке, Андрей твердил одно и то же:

— Я не мог убить его…

Собака внимала ему с участием. В ушах звенел его собственный вопль:

— Нравится? — она выскользнула из объятий Антония в тот же момент, когда это слово соскользнуло с ее искусанных губ.

То была их первая ночь в Варшаве. Едва стихли взрывы, он скинул провонявшую гарью, порохом и грязью Бзуры одежду, чтобы привлечь к себе Аду. Их ласки были быстрыми и жесткими, но не успел он и перевести дух, как она поспешно отстранилась.

Ада встала с постели и подошла к окну в их теперь новом доме, будто желая еще раз окинуть взглядом город, легший под ноги Германии. И Ордену Неугасимого пламени. Антонию же был виден лишь светлый, будто мраморный, силуэт Ады и чернильно-синее небо. Вопреки всем суевериям людей, он почти не видел в полной темноте.

— Это только начало, Антуан.

Она потеребила край шторы.

— Я докажу, что Свен ошибся, оттолкнув меня. Я помогу ему покорить Россию, а следом — и всю Европу, — в ее голосе зазвучали возбужденные нотки. — И тогда он поймет…

И от этого своего плана она не отступала. Вернее было бы сказать, что она не отступала от него с самого первого дня обращения. Все, кто становились у нее на пути, были растоптаны, сметены безудержной, ослепляющей силой обиды отвергнутой однажды женщины. Это не было преувеличением, Антоний знал об этом, как никто другой. Ведь и он тоже ей нужен был ровно до того момента, пока она не добьется расположение Свена.

Антоний спрятал эту здравую мысль поглубже, подальше… куда-то туда же, куда он спрятал сожаление и стыд, что от зависти погубил своих братьев. Но в отличие от стыда эта мысль последний месяц рвалась наружу. Просто потому, что он был осторожным и никогда полностью не доверял Аде.

И чем дальше, тем он доверял все меньше.

Глядя на ее белую спину с выступавшими бугорками позвонков, пока она, выкуривая очередную сигарету, чертила какие-то схемы и цепляла на стену в их комнате фотографии или фотороботы каких-то мужчин и женщин, Антоний думал только об одном.

Эта мысль становилась все более и более навязчивой. Зудела в ушах комариным писком и доводила до нервной почесухи.

Антоний перевернулся на другой бок, чтобы не видеть свою благоверную и уставился на стену, не занятую непонятными чертежами Ады.

— Тебе не надоело? — вяло спросил он. — Ты только встала и опять чертишь свои чертовы схемки. И так начинается каждый мой вечер. Ты и какие-то схемки, ты и какие-то папки, ты и изображения каких-то молохов... И хорошо, если только это, — он вспомнил зачастившего в последнее время независимого посланника. Если поначалу первый попавшийся Антонию молох-перевертыш заинтересовал его, то уже очень скоро начал раздражать. Как манерой поведения, так и слишком частыми визитами.

— Ты просто так ноешь или ты недоволен, что я тебя не посвящаю в то, что делаю?