Читаем Записки куклы полностью

Как я уже сказала выше, моя дорогая Сонечка с первой минуты переезда своего в деревню не переставала думать и заботиться о том, чтобы доставлять своей матери полное спокойствие. Вместо того, чтобы вставать в девять часов, как бывало в городе, она вскакивала в шесть и первым делом отправлялась в кухню приказать Агаше приготовить для Марьи Николаевны кофе и завтрак. Затем начиналась уборка комнат. Не желая отрывать Агашу от плиты, Сонечка большею частью делала это сама, рассчитывая время таким образом, чтобы к часу вставанья матери все было готово.

Марья Николаевна не могла нахвалиться своей дочуркой, да и действительно — другую такую девочку трудно найти на свете. Бедняжка с утра до ночи находилась в работе, ей даже иногда не оставалось времени играть со мною, вследствие чего я почти всегда оставалась одна. Другая кукла, может быть, на моем бы месте обиделась, рассердилась, но я не сделала ни того, ни другого, потому что понимала вещи как следует.

Дни наши проходили спокойно. Я начинала свыкаться с моим одиночеством, хотя все-таки не скрою, что порой чувствовала ужасную скуку.

В одну из таких минут, когда мне было как-то особенно тоскливо, Соня, проходя мимо того места, где я сидела, случайно повернула голову.

— Бедная Милочка, — сказала она ласково, — сидишь одна, все это время мне некогда было с тобою поиграть и поговорить, как прежде, но сегодня я, по счастью, справилась раньше, пойдем немного прогуляться по саду.

С этими словами она взяла меня на руки и спустилась в сад, нижняя половина которого выходила в поле, где росла рожь, которую крестьяне теперь убирали.

— Ты, наверное, никогда не видала ржаного поля, — продолжала девочка и начала подробно рассказывать, каким образом крестьяне обрабатывают пашню.

Я слушала ее с большим вниманием и не могла надивиться тому, что из крошечного зернышка, брошенного в землю, через несколько времени вдруг вырастает целый колос, наполненный десятками, а иногда и больше, таких же зернышек, из которых люди сначала мелят муку, а потом пекут хлебы.

Все это Сонечка узнала от своей мамы и, по обыкновению, спешила сообщить мне; она любила говорить о серьезных вещах и, каждый раз заведя такой разговор, старалась протянуть его как можно дольше, но теперь, однако, замолчать пришлось очень скоро, так как мы заметили идущую навстречу старушку, которая, опираясь на палку, с трудом передвигала ноги, громко охала и, по-видимому, хотела что-то сказать нам.

— Здравствуйте, милая барышня, с кем это вы разговариваете? — спросила она, поклонившись.

— С Милочкой, — отозвалась Соня, отвечая на поклон старушки.

Старушка облокотилась на свой костыль и стала оглядываться по сторонам, как бы отыскивая кого глазами.

— С Милочкой? — переспросила она.

— Да.

— Где же она? Я здесь, кроме вас, никого не вижу.

— Это моя кукла.

— Кукла! Разве можно разговаривать с куклой? Ведь она ничего не понимает.

О, как досадно стало мне на противную старуху, которая была такого дурного мнения о куклах; я охотно оттаскала бы ее за седые волосы так, чтобы она меня долго помнила, если бы только была не кукла, а настоящий человек.

— Моя Милочка понимает все, — заступилась за меня Соня: — я всегда с нею разговариваю.

Старуха махнула рукой, закашлялась, и, схватившись за грудь, снова принялась охать.

— Что, бабушка, видно, грудь болит? — с участием спросила Соня.

— Еще как болит-то, барышня, если бы вы знали, просто тошнешенько.

— Надо лечиться.

— И то лечусь, да лекарство плохо помогает; доктор велит лежать, а разве это возможно, когда надо самой все делать и обо всем заботиться… Вот хоть бы теперь: спина болит, в грудь колет, кашель не дает передохнуть, а тут изволь шататься по полям да подбирать колосья.

— Зачем? — с удивлением спросила Соня.

— Как зачем, ведь кушать-то хочется; ну, вот в добавку к тому хлебу, который добрые соседи иногда мне дают Христа ради, я подбираю оставшиеся на полях колосья, вылущу, да и отнесу на мельницу; мельник по знакомству смелет их даром, смотришь, мука образуется; в праздник можно и пирожки испечь… Вот зачем, милая барышня, — добавила она в заключение и опять начала охать.

— Бедная бабушка, это, должно быть, очень утомляет тебя?

На глазах старушки навернулись слезы. Мне стало до того жаль ее, что я даже начала досадовать на себя за то, что за минуту перед тем хотела оттаскать ее за волосы.

— Разве тебе некого послать вместо себя? — продолжала Соня.

Старушка отрицательно покачала головой.

— С завтрашнего дня позволь мне собирать для тебя колосья, — снова заговорила девочка, — скажи только, где ты живешь, и я буду каждое утро аккуратно приносить их.

— Благодарю вас, милая барышня, но мне совестно… я слышала от Агаши, что вы и без того работаете с утра до ночи, а тут еще новый труд; да у вас не хватит времени.

— Мне ничего не стоит встать раньше.

Старуха долго отговаривалась, но Соня, в конце концов, все-таки заставила ее согласиться и, не откладывая дела в долгий ящик, на следующее же утро поднялась с кровати чуть не с первыми лучами восходящего солнца, чтобы, никому не говоря ни слова, идти в поле.