Читаем Закон тени полностью

— Вам стоило бы внимательнее вдуматься в то, что мы видели, и в ту историю, что представляет собой источник аллегории. Я со знанием дела говорю «историю», ибо наши предки расценивали ее не как сказку, а как реальный факт. Магу Орфею действительно не удалось вырвать возлюбленную у теней, которые ее похитили. Но почему? Не только из-за несовершенства магии, которой, однако, хватило, чтобы войти в ворота Ахеронта и увернуться от клыков трехголового Цербера. Его остановили не трудности передвижения по пропастям и топям царства мертвых. Ведь он невредимым добрался до трона Плутона. Нет! — страстно продолжал гуманист. — К прискорбному поражению Орфея привело только внезапно вспыхнувшее желание, желание женщины. Он не смог с собой справиться и пренебрег законом тени, который сам хорошо знал. Это его и сгубило. И сгубит всякого, кто рискнет двинуться по пути чародейства, будучи даже вооружен знанием, но не обладая необходимой выдержкой.

— То есть вы хотите сказать, что прекрасная Эвридика снова увидела бы солнечный свет, если бы Орфей соблюдал все правила обряда возвращения? — спросил Пико, совершенно не убежденный словами Помпония. — Вы действительно верите в наличие словесной формулы или песнопения, способного пересилить законы природы?

— А что есть природа, мой юный друг? — благожелательно улыбнулся Лаэт.

Пико пожал плечами.

— Затрудняюсь сказать. В разные века люди определяли этим словом разные силы.

— Но это определяли люди. А вы сами? — настаивал гуманист.

Манетто и Антонио Перфетти молча наблюдали за ними. Видимо, тоже ожидая ответа.

Пико набрал воздуха и начал:

— Я думаю, что природой называют ту слепую силу, что побуждает атомы отклоняться от их свободного падения в пустоте и давать жизнь целой цепи соединений, которые, в свою очередь, и являются началом всех начал. Эпикур называл ее «клинамен», остальные именовали духом.

Помпоний взглянул на Перфетти и грустно покачал головой.

— Друг мой, по-вашему выходит, что человек — плод слепого отчаяния. Он создан без цели, без смысла, без надежды.

Было видно, что Помпоний искренне огорчен. В нем чувствовалась отеческая теплота, к которой примешивалась смутная тревога.

— Вы поддерживаете позицию человека, который, желая нас освободить, сделал нас рабами худшего из тиранов — Рока. А хорошо бы вам извлечь урок из судьбы его лучшего ученика: ведь Лукреций сошел с ума, слагая поэму, вдохновленную этой идеей.

— Лукреций[54] потерял рассудок от неразделенной любви, а может, от зелья, которое выпил, чтобы избавиться от этой любви.

— Да… От любви к женщине. Так говорят. Но лучше бы он оставил нездоровые доктрины учителя и смирил гордыню перед истинным философом, божественным Платоном! Он видит нас не слепыми порождениями случая, а творениями разумного замысла Бога, образами Его идей. Мы не случайные сочетания кирпичиков слепой и глухой материи, а существа, в самом несовершенстве которых сияет крошечная частичка Создателя.

— И этот свет возвращают нам слова античных мудрецов, ибо само их слово есть образ божественного могущества, — вмешался Перфетти. — Бог творил мир, сопровождая деяние словами, и первые философы запечатлели их в своих сочинениях. Знать эти слова и уметь их произнести означает повторить акт творения. Орфей своими песнями это умел, и леса расступались перед ним, мертвые восставали к жизни!

Манетто прислушивался к разговору, внимательно следя за реакцией Пико.

— Антонио Перфетти и Помпоний Лаэт посвятили свои жизни поискам текстов тех, кто услышал слово Бога.

— А на каком языке говорил Бог? — спросил Джованни.

— Слово Бога — звук и свет. Его услышал Тот, известный также как Гермес Триждывеличайший. Он хотел передать божественный звук людям и нашел способ, как воссоздать его в форме. Так был создан первый язык, записанный знаками, которые мы зовем иероглифами. Следовательно, ближе всех к истокам египетский язык.

Пико, покусывая губы, внимательно прислушивался к словам гуманиста.

— Однако мы утратили способность понимать божественный звук, — заметил он.

— Правильно, — согласился Антонио Перфетти. — Но нам известны его отголоски, зазвучавшие в языке халдеев, потом евреев, которые прятали его в тайниках храма, чтобы он не ослепил убогий народ своим сиянием. И наконец, в языке греков. Каждое поколение писцов находило новые знаки, сохранявшие слово в новых формах. Но теперь, когда на севере стала распространяться машина, воспроизводящая слова без вмешательства человека, это великое знание может исчезнуть навсегда.

— Разве что бесконечная доброта Господа не вдохновит кого-нибудь на создание нового шрифта, который выведет эту машину из безумного круга, — прошептал Помпоний.

— Совершенного шрифта? — подскочил Пико, вспомнив слова аббревиатора и Лоренцо.

— Да, мой друг. Равного по могуществу тем, что ему предшествовали, и способного донести сквозь следующие тысячелетия точную копию языка древних.

— Кажется, музыканты снова изготовились себя показать, — прервал беседу Манетто, чтобы сменить тему.