Я забираюсь в ванну. Она глубокая, как бассейн, и я лежу там на дне, натягивая на себя мантию — как будто под ней меня не заметят! Викториана задвигает душевую занавеску.

— Un moment, s'il vous plait.

Я лежу и слышу наше с принцессой дыхание. Она спускает в туалете воду. Мое сердце бьется. Я покойник. Дверь открывается.

Викториана смеется и говорит что-то по-французски.

Охранник отвечает и заходит в ванную. Я слышу, как он идет по направлению ко мне.

Я бы хотел оказаться дома. О господи, как бы я хотел оказаться дома.

Дальше темнота.

Глава 12

Все черное. Как в пещере. Меня обступают стены, будто я в коробке. Или в гробу. Так и есть? Я умер? Охранник убил меня? Нет. Смерть была бы суше. У меня под бедром что-то холодное и липкое.

И вода капает мне на голову. Кап, кап, кап. Я в могиле или в катакомбах? Прямо как в фильмах об Индиане Джонсе. Я прислушиваюсь. Голосов Викторианы и охранника не слышно.

Я осторожно протягиваю руку к этому холодному и липкому веществу. Это не мох и не мертвое животное. Это махровая ткань. Мочалка. Под собой я чувствую твердую эмалированную поверхность — похоже на ванну. Но что-то изменилось. Это обычная маленькая ванна. Я чувствую запах мыла «Айриш спринг».

Мы пользуемся «Айриш спринг».

Я дома?

Нет. Невозможно. Я был в отеле, еще секунду назад, слушал Викториану и охранника, прижимал к себе мантию, стараясь спрятаться, и мечтал оказаться дома.

Нет.

Я стаскиваю с лица мантию и смотрю вверх. Темно, но я вижу очертания знакомых предметов. Неопровержимость произошедшего поражает меня.

Я захотел оказаться дома — и вот я тут.

Я выдергиваю из-под себя мантию и сажусь, едва не задевая головой текущий кран, который в отместку выстреливает мне струей прямо в глаз. Я выглядываю из-за душевой занавески.

Я дома. Мантия сработала.

Вода из крана капает мне на лоб. Мочалка мочит мне джинсы. Ванна крошечная и жесткая. Я бы хотел выбраться из нее.

И вот — я выброшен на пол.

Круто!

Я бы хотел оказаться на кухне.

Я там!

Я бы хотел в спальную.

Это так странно.

Но это происходит! Это волшебство. Оно здесь, в этой мантии. Так, может, во всем остальном тоже есть волшебство, вообще в мире: лягушка, проклятие, колдуньи!

Может, волшебства хватит даже и на мою долю, и оно поможет мне найти принца-лягушку и жениться на Викториане, и я смогу жить как король, а не как мальчик, ремонтирующий обувь.

Но это безумие. Волшебства не существует. Я просто потерял сознание. Охранник поймал меня и ударил по голове. Я слишком много работаю, не высыпаюсь, нервничаю. Может, это все наваждение?

Я ощущаю на себе мантию, она такая мягкая и теплая, как ни одна из моих вещей. Мне это не привиделось. Я дотрагиваюсь до кармана джинсов. Наушники, которые мне дала Викториана, тоже здесь. Они настоящие. Я вставляю их в уши, но проверить, конечно, не на ком.

Я сильнее прижимаю к себе мантию.

— Я бы хотел оказаться в отеле.

И вот я здесь. Я моргаю. Безмолвный холл ослепляет. Ночной портье заснул за своим столом, его рука все еще на мышке, а на экране открыт такой сайт, который бы не очень понравился руководству. Фонтан выключен, лебеди в своем домике.

Я подкрадываюсь к закрытой клетке с попугаем и снимаю с нее чехол. Если мантия работает, то может и…

— Привет! — шепчу я.

Разбудить птицу получается с нескольких попыток.

— Привет! — наконец повторяет она.

— Э-э… — Я пытаюсь подобрать слова. — Ну, что ты тут делаешь, а, парень?

Тишина.

— Привет! — говорю я.

— Привет! — повторяет попугай.

Ответа нет. Я поправляю наушники, потом пробую снова.

— Эй, если ты не хочешь, чтобы я тебя беспокоил, я не буду. Просто дай мне знать, что ты понимаешь.

— Вы только посмотрите на это, — слышится голос где-то поблизости. — Мальчик пытается разговаривать с этой идиотской птицей.

Я отскакиваю назад, смутившись.

— Э-э… я просто…

Я оглядываюсь. Никого. Я снова поворачиваюсь к попугаю.

— Клёк! — отзывается тот.

Нет. Не он. Но тогда кто? Портье за столом? Он все еще храпит. Здесь больше никого нет. Если только не…

Я снова натягиваю на клетку чехол, потом направляюсь к фонтану — голос раздался оттуда. Там стоит лебедь, окуная в воду свою перепончатую ногу. Я подхожу к нему и, перед тем как начать говорить, смотрю по сторонам.

— Это ты со мной говорил? — шепчу я, убедившись, что за мной не наблюдают.

Лебедь так близко подносит ногу к груди, что я могу представить, будто он отвечает мне: «Я?» Точно мог бы, если бы был сумасшедшим. А им я, возможно, и являюсь.

— Да, я. Разве видишь здесь кого-то еще? Хотя ты, кажется, предпочитаешь общаться с той голубой балдой, — говорит лебедь и отворачивается.

Работает. Работает! По крайней мере, я так думаю. Я никогда раньше не слышал, чтобы лебеди разговаривали, а сейчас передо мной стоит один такой безумный.

— Извини, — говорю я удаляющейся спине лебедя, — но все знают, что именно попугаи умеют говорить. Я имею в виду — обычно.

Лебедь поворачивается.