Читаем За Великой стеной полностью

Они спешились на пляже — узкой полосе суши вдоль вечно теплого моря. Была ночь. Никто уже не взимал плату за вход. Тускло светились редкие лампочки около кабин для переодевания. Нищие и безработные сюда не заглядывали — пляж находился под наблюдением, и угодить в полицию или быть избитым мало кого прельщало: бродяги могли занести в кабину чесотку или другое кожное заболевание, вплоть до проказы, поэтому хозяева пляжа, огороженного в море сетями от акул-людоедов, по ночам готовы были вывесить подобные сети и на суше.

Парочку, примчавшуюся на мотоцикле, никто не беспокоил, — господа имели право появляться здесь когда заблагорассудится.

Молодые люди разговорились как перед светопреставлением. Пройдоха Ке был откровенным до известных пределов — он решил использовать ярость дочки бывшего господина. И она слепо пошла на «крючок», думая, что телохранитель отца попал под ее влияние, — как большинство женщин, она считала себя неотразимой.

Из ближайших ресторанов доносилась музыка, вспыхивали призывные рекламы игорных домов — Макао жил напряженной жизнью прожигателя, А двое на пустом пляже с настойчивостью рыбаков, которым завтра выходить в море, плели сеть заговора, не ведая, как муравьи, о величине горы, у подножия которой они родились.

Цель Дженни была ясна, но у нее не было плана. Она хотела отомстить за унижение и еще за что-то, за что, она и сама не знала. Пройдоха Ке понимал, за что уберут его — он слишком много знал.

Пройдоха тоже загорелся жаждой мести.

По всей вероятности, темная ночь, не успевший остыть песок, блики луны на море и молодость сблизили их больше, чем следовало для настоящих заговорщиков, ибо, когда говорят чувства, разум спит. А им нужно было быть во сто крат предусмотрительнее. Главное, осторожнее, потому что осторожность часто заменяет ум.

Читая дневники Пройдохи, я удивлялся его последовательности и терпению вести записи систематически и подробно.

Удивительным, пожалуй, я повторяю, были последовательность и терпение молодого вьетнамца. Вести дневник — большой труд. Но, поразмыслив, я понял, что двигало пером Пройдохи. Во-первых, страх: дневники давали ему какой-то шанс на шантаж. Во-вторых, дневник — исповедь, самоанализ и утешение. Это твой мир, который ты кроишь на собственный манер, ты как бы самоутверждаешься, и когда как безжалостный и объективный, как тебе кажется, судья описываешь события, в которых ты оказался пешкой, то даешь направо и налево безапелляционные приговоры могущественным врагам. При этом тобой движет мысль, что ты творишь нечто для вечности, что ты бессмертный летописец… Если хотите, ведя дневник, ты получаешь и эстетическое удовольствие. Некоторым, чтобы выплеснуть из себя эмоции, необходимо играть на трубе, другие поют во всю глотку, хотя у них нет и на унцию слуха, или сочиняют стихи, или, как Толстый Хуан, пишут плохие полотна, подражая хорошим художникам.

Так или иначе, записи Пройдоха вел, как говорится, до последней минуты.