Читаем Взрыв корабля полностью

Так, помощником командира Ингушского конного полка служил французский принц Наполеон-Мюрат, правнук Неаполитанского короля. А подчинялся он заместителю командира дивизии — о ирония музы истории! — потомку князя Багратиона.

Тут никого не удивляло, что под началом бывшего балетного критика из «Нивы» — седобородого старца Валериана Ивлева, добровольно надевшего погоны ротмистра, — ходил бывший персидский генерал с лычками вахмистра За-Урбек Бек-Боров, в прошлом ашхабадский полицмейстер, бежавший из-под суда в Персию и там на волне гражданской войны возглавивший одну из армий. После разгрома шахских войск он вернулся в Россию и отправился искупать, старые грехи рядовым всадником в Дикую дивизию.

Командовал этим немыслимым воинством из джигитов и абреков, потомственных аристократов и отпетых авантюристов, штрафников и сорвиголов не кто иной, как родной брат российского царя великий князь Михаил Александрович. Вот ему-то я и обязан встречей со своим героем на страницах старой подшивки. Дело в том, что «его императорское высочество» обожало фотоискусство и щелкало своим «кодаком» направо и налево. Так в его объектив попал однажды и младший унтер-офицер Морской пулеметной команды Михаил Домерщиков. Ну а ушлый корреспондент «Нивы» догадался проиллюстрировать очерк двадцатью восемью довольно посредственными снимками своего августейшего соавтора.

Под полковым стягом спешились конники-кавказцы в папахах и при кинжалах. Среди горских лиц — несколько русских. В первом ряду полулежит, опоясанный пулеметной лентой, Михаил Домерщиков. Его характерное лицо нетрудно узнать даже под навесом косматой папахи. Грустный взгляд устремлен мимо велико княжеского аппарата. Он еще не знает, что морской министр отправил императору письмо с ходатайством о его судьбе.

Ныне главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта по представлению августейшего командующего Кавказской туземной конной дивизией ходатайствуют о возвращении Домерщикову прежнего чина лейтенанта. В виду сего, всеподданнейше испрашиваю Вашего императорского соизволения на возвращение Домерщикову утраченных им чинов и ордена Св. Станислава 3-й степени с зачислением его вновь на службу во флот с чином лейтенанта.

«Высочайше соизволено 16 сентября 1915 года».

Он еще ничего об этом не знает. Впереди его ждали кровопролитнейшие бои в Галиции…

Дикую дивизию трудно было удивить чьей-либо личной храбростью. В полках ее царил дух бесшабашной удали, замешанный на традиционной горской отваге и гусарском кураже.

Земляки Шамиля считали зазорным для своей чести прятаться в окопах. Всякий раз, когда требовалось отразить атаку неприятеля, они, душой не приемля позиционной войны, вылезали на бруствер и, стоя в рост, стреляли из своих винтовок по австрийской пехоте. Чтобы среди таких удальцов сорвать, как тогда говорили, полный георгиевский бант, надо было действительно быть храбрецом из храбрецов.

Мне не удалось пока найти в старых газетах описание подвигов Домерщикова в Галиции (такие статьи были не только в русских, но и во французских, бельгийских газетах). Помню из рассказа Еникеева, речь шла о спасении раненого командира сотни, о феноменальной меткости домерщиковского пулемета, что в общем-то совсем неудивительно, так как за щитком «максима» лежал перворазрядный офицер-артиллерист, прекрасно знающий баллистику, да и глаз у него был отменный — морской…

Вглядываюсь в старый снимок. На нем Домерщикову тридцать три. Это возраст главных свершений, и хотя позади полжизни, вместо взятых вершин — нулевая отметка. Его однокашники командуют кораблями, а у него на плечах погоны рядового. Где-то в Петрограде осталась красавица жена, почти не знающая русского языка. Еще дальше, в немыслимо далекой Австралии, брошены вилла и дом полная чаша… Но на лице его ни тени уныния, напротив — злая решимость прострочить дорогу в будущее огнем из пулемета.