Читаем Вздымающийся ад полностью

— А те двое, на другой лестнице, что с ними? — спросил губернатор.

У Ната в ушах прозвучали те крики, которые долетели к ним по радио. «Это была моя идея, послать их наверх по лестницам», — подумал он, но при этом осознавал, что при необходимости послал бы их снова, потому что это давало возможность, от которой нельзя было отказываться.

— Им не повезло, — сказал он.

Губернатор увидел, как Бет закрыла глаза, и негромко сказал:

— Как и Гроверу Фрэзи. Он пытался спуститься по лестнице. — Голос его внезапно сорвался: — Кто же будет следующим? — И тут же быстро добавил: — Забудьте об этом. — И устало замолчал.

Пилот вертолета сказал:

— Попытаемся. — Потом пожал плечами: — Как близко подберемся, не знаю. Когда приближаешься к такой махине, то ветер… — он покачал головой, — дует со всех сторон сразу. Понимаете, что я хочу, сказать?

Лицо сержанта было непроницаемо.

— Поймите, — продолжал пилот, — я не хочу преувеличивать трудности, но если мы туда врежемся, то ничем хорошим это не кончится, ясно?

Кивок головы подтвердил, что информация принята к сведению, но выражение лица Оливера не изменилось.

— Знаете место у Адских Ворот? — спросил пилот. — Там, где воды Саунда сливаются с Гарлем-ривер, где сплошные водовороты?

— Адские Ворота я знаю, — ответил сержант. Он неоднократно был свидетелем, как у Адских Ворот небольшие лодки, попадающие во власть течения, отказывались повиноваться хозяевам и налетали на опору моста или стен — ку набережной.

— То же самое творит ветер вокруг этой чертовой Башни, — продолжал пилот. И потом: — Я только хочу сказать, что попытаемся, но больше ничего обещать не могу.

— Все в порядке, — ответил сержант. — Кронски, залезайте.

— Премного благодарен, — ответил Кронски.

Нат стоял в дверях трейлера и смотрел вверх. Пока ничего. Ожидание хуже всего, — кто это сказал? Но это правда, хотя раньше Нат так не считал.

Человеку приходит в голову идея, он ее реализует и потом должен ждать и надеяться, потому что не остается ничего другого.

— Получится, — сказала Патти и улыбнулась. — Должно получиться.

От выбитых окон в банкетном зале стало немного прохладней, хотя приток дыма из решетки кондиционера, как некоторые с беспокойством заметили, тоже усилился.

— Простейшая взаимозависимость, — снова и снова объяснял Бен Колдуэлл. — Пока это было более-менее замкнутое пространство, приток воздуха с дымом был ограничен. Теперь, когда окна выбиты и работают как вытяжка… — он развел руками и пожал плечами.

Генри Тимме, президент телевизионной компании, заявил:

— Значит, нам не следовало выбивать стекла. — Голос его звучал самоуверенно, решительно и критически. — Шанс, что им удастся доставить сюда линь, был слишком мал.

Колдуэлл только заметил на это:

— Задним умом… — и отвернулся.

Он был архитектором, автором многих проектов, и, по его мнению, в жизни не проходило исправление ошибок задним числом. Ему было отвратительно само слово «компромисс», но в то же время он понимал, что без них предпринимательство было бы просто невозможно. Приходилось выбирать между надеждой, что удастся попасть в окно гарпуном с крыши Торгового центра, и уверенностью, что в помещение станет поступать больше дыма. Решение этого вопроса Колдуэлл с радостью предоставил остальным. Ему это было совершенно безразлично.

Он полагал, что большинство людей в зале все еще сохраняет надежду на спасение. Он — нет. Он привык смотреть неопровержимым фактам в лицо. Стараться не принимать их в расчет было пустым занятием. До какой степени будет повреждено здание, он не мог даже представить, но еще задолго до того, как оно окончательно погибнет, все в этом зале уже будут мертвы. С этим он давно смирился. И его ничто не волновало, потому что большая часть его личности уже была мертва.

Башня была его детищем, его видением, его волшебным сном. И теперь она погибала.

На чьи плечи ложится главная вина, у него не было сомнений. Но это его не слишком интересовало. Какая разница, чья рука выковала молот, изуродовавший Пьету? Да, общество, возможно, захочет отомстить, но великое творение уже ничем не вернуть.

В Нью-Йорке, в Лос-Анджелесе, в Чикаго, в Питтсбурге и в дюжине других меньших городов он оставил по себе памятники, которые будут стоять еще долго после того, как его не станет. Но это здание было его шедевром, и теперь уже ничто не может его спасти; озарения, расчеты, компромиссы, работа, любовь, кровь и пот творчества — все зря.

Когда утром этого дня он стоял в своем кабинете перед грудой извещений на изменения, валявшихся на столе, вызвав Ната, — было ли у него тогда предчувствие беды? Трудно сказать: прозрения всегда подозрительны. Ну что же. Беда не заставила себя ждать.

Тут к нему подошел сенатор Петерс, продолжавший как ни в чем не бывало улыбаться.

— Погрузились в мечты, — спросил он. — Есть идеи?

— Весьма сожалею, но что касается идей, ничем не могу помочь.

— Вы это говорите так, как будто извиняетесь за промах.

Улыбка Колдуэлла стала виноватой:

— За этот промах, боюсь, некому будет прощать.