Читаем Вздымающийся ад полностью

— Там есть центр обеспечения безопасности, — ответил Барнс. Снова то же слово. — Это центр управления, который связан со всеми этажами. Вычислительный центр, который контролирует температуру, влажность и Бог весть что еще по всему зданию. Противопожарные двери на лестнице запираются электроникой, но если что-то случится, электроника же их отопрет. Там есть двухконтурная система пожарной сигнализации, которую можно привести в действие с любого этажа… — Он умолк и слегка улыбнулся.

— А что в этом смешного?

— Когда-то я слышал такой анекдот, — ответил Барнс. — О самолете будущего. Он взлетает из аэропорта Хитроу в Лондоне, убирает шасси, перестраивает крыло для полета со сверхзвуковой скоростью. Потом в динамиках раздается голос:

— Приветствуем вас на борту, дамы и господа. Наш рейс — номер 101 Лондон — Нью-Йорк. Полет будет проходить на высоте двадцати одной тысячи метров со скоростью тысяча пятьсот километров в час; прибытие в аэропорт имени Кеннеди точно в три часа пятьдесят пять минут по Нью-Йоркскому времени. Наш самолет — самый современный в мире. Все операции пилота поручены электронике, учтены все возможности, никакие отказы невозможны, невозможны, невозможны…

Шеннон покачал головой.

— Откуда ты только берешь свои шуточки!

Гровер Фрэзи, с гвоздикой в петлице и без шляпы, сияя улыбкой, встречал гостей у подножия лестницы, ведущей на трибуну, установленную на Тауэр-плаза; на огороженном отрезке улицы останавливался один автомобиль за другим, высаживая своих пассажиров. У всех на лицах было выражение, рассчитанное на свадьбы, открытие сессий парламента или открытия памятников.

Ax да, еще на похороны. Господи, с чего это пришло ему в голову?

Он поспешил вперед с протянутой рукой и сказал:

— Очень любезно с вашей стороны, господин посол, что вы нашли время прийти!

— Я ни за что не пропустил бы такое событие, мистер Фрэзи. Такое огромное, прекрасное сооружение, символизирующее взаимопонимание между людьми… — Посол уважительно закивал головой.

Сенатор Джон Петерс и конгрессмен Кэрри Уайкофф ехали в такси из аэропорта Ла Гардия. Они вместе летели из Вашингтона, и Кэрри Уайкофф все еще был под впечатлением разговора. Он начался с совершенно невинных реплик на посадке в Вашингтоне.

— Были времена, — сказал сенатор, застегивая привязной ремень, — когда человек должен был ездить поездом или сидеть дома. Еще перед войной… Вы-то этого уже не помните.

Кэрри Уайкофф не помнил. Ему было тридцать четыре года, он был избран в конгресс на второй срок и не попал ни на войну в Корее, ни тем более, на вторую мировую, которую, похоже, имел в виду Джон Петерс.

— Вы намекаете, что я слишком молод? — спросил Кэрри.

Сенатор ухмыльнулся:

— Обычная зависть. Я был бы счастлив иметь ваши годы и начать все снова.

— Тогда, — спросил Кэрри, — или теперь?

Он никогда еще не оценивал этой стороны проблемы. Зависть к новому поколению — это ностальгия или просто желание продолжать жить, видеть, что будет дальше? Обычный эгоизм или интеллектуальная любознательность?

— Теперь, — твердо ответил сенатор. — Я не испытываю тоски по прошлому. Приехал в Вашингтон в тридцать шестом. Сегодня «великая депрессия» — только термин. Тогда же это была больная язва общества, и хотя мы все чаще повторяли, что лечение идет успешно, на самом деле, мы просто кормили пациента аспирином, меняли повязки на гноящихся ранах и молили Бога, чтобы он не умер у нас на руках.

Слушая подобные речи престарелых политиков, Кэрри всегда ощущал потребность возразить.

— Сегодня тоже хватает проблем, — сказал он. — Думаю, вы это не будете отрицать.

— Да бросьте, какого черта! Разница в том, что сегодня у нас есть средства поправить положение. В нашем распоряжении знания, капиталы, производство, снабжение, связь — и связь прежде всего, — а тогда не было ничего, кроме истерии и отчаяния.

— Знания? — возразил Кэрри. — Мне кажется…

— Я вполне сознательно употребил это слово, — резко ответил сенатор. — Знаний хватает, вопрос в том, хватит ли нам ума, чтобы суметь их использовать. Именно потому я хотел бы снова быть молодым, как вы, хотел бы начать все снова, но в мире, который мог бы стать лучше с той поры, как Ева дала Адаму яблоко. Только сомневаюсь, что это было яблоко, я никогда не слышал, что в Месопотамии, где был райский сад, росли яблоки. Вам это никогда не приходило в голову?

Кэрри это в голову не приходило. Но теперь его заинтересовал не сам вопрос, а скорее та ловкость, с которой сенатор использовал его, чтобы сменить тему разговора.

Джейк Петерс был личностью уникальной: он говорил как типичный рабочий, в его речи все еще мелькали слова «намедни», «нынче», «ложить», но его эрудиция в самых невероятных областях просто потрясала. Как могли подтвердить его многолетние коллеги в сенате, каждому полемизировавшему с Джейком Петерсом следовало свою домашнюю заготовку продумать до последней буквы.

Сенатор уже сменил тему.

— Не знаю, как вы, но я сегодня почти ничего не ел. — Он улыбнулся: — У тебя, парень, бывают когда-нибудь предчувствия?

Этого у Кэрри Уайкоффа хватало, но признаваться не хотелось.