Читаем Выстрел из темноты полностью

– Если вам приходилось там бывать, то вы должны помнить, что улица темная, мне всегда немного жутковато, когда я прохожу по ней. А тут с проходного двора прямо ко мне навстречу вышли двое молодых людей. Одеты хорошо – в дорогих пальто, в яловых сапогах. Один был высокого роста, плечистый. Широкоскулый… Я на это сразу обратил внимание. А другой на полголовы ниже. У него нос был перебит. Переносица вогнутая… Видно, здорово ему дали в свое время. – На какое-то время Лысачев умолк, собираясь с силами, прикрыл глаза. Разговор давался ему с трудом, на выпуклом лбу проступили крупные капли пота и тонкой струйкой стекли на подушку. – Я даже о плохом не подумал. Вроде бы хорошо выглядят, прилично одеты… А потом меня вдруг сомнения разобрали, уж слишком как-то нехорошо на меня этот скуластенький посмотрел.

– Нужно остановить разговор, – запротестовала врач, – вижу, что больному становится хуже.

– Не нужно, доктор, – неожиданно громко запротестовал Лысачев, – не знаю, что там со мной дальше может быть, но я хочу этих гадов наказать!.. Пусть даже из могилы… Я уже разминулся с ними, но вот это мое беспокойство заставило меня обернуться. Поворачиваюсь и вижу, как этот высокий чем-то на меня замахнулся. Я даже не разобрал, что у него было в руке, но что-то очень тяжелое. Инстинктивно подставил руки, а он меня сильно шарахнул по голове. Очнулся оттого, что меня как будто бы кто-то теребит. Открываю глаза, а они меня уже затащили в безлюдный двор и плащ с плеч стаскивают. Я попытался сопротивляться, а тот, что с перебитым носом, ударил меня железкой по голове, а потом я уже ничего не помню, очнулся только в карете скорой помощи.

– Что у вас был за плащ?

– Ничего особенного… От отца мне достался, любил я в нем немного пофорсить.

– Может, приметы его вспомните?

– Недавно я левым рукавом плаща за водосточную трубу зацепился, видно, там какая-то проволока торчала. Вот и порвал его… Жена аккуратно зашила, но товарный вид уже потерян.

Вячеслав Лысачев закрыл глаза и, болезненно поморщившись, глухо простонал.

– Больной не может с вами больше разговаривать, – холодно проговорила молодая доктор, строго посмотрев на Максимова, – неужели вы этого не видите? Я просто не понимаю, как он может вообще вести беседу? При каждом слове больной испытывает невероятные головные боли. Эти переживания слишком тяжелы для его здоровья в физическом и психологическом плане. – Неожиданно лицо Лысачева размякло, и он прерывисто задышал. Притронувшись пальцами к его горлу, где пульсировала синяя жилка, врач добавила: – Потерял сознание… Мы его готовим к операции, а вы…

– Я ухожу, доктор. Извините, но мне нужно было с ним поговорить, – ответил Максимов и зашагал к двери.

Уже когда он покидал палату, его неожиданно остановил окрепший голос Вячеслава:

– Вы только поймайте этого гада.

Обернувшись, капитан Максимов хотел ответить, но его взгляд натолкнулся на неподвижное лицо Лысачева, вновь впавшего в беспамятство, уже ничего не видевшего и не слышавшего.

Вернувшись на Петровку, Иван долго не мог найти покоя – навязчиво преследовал образ двадцатилетнего паренька с перевязанной головой, которого мимо него пронесли санитары. Юношеское лицо, измученное долгими страданиями, было белым как мел, однако паренек не издавал ни звука, до крови кусая губы.

Он должен быть на фронте, как и другие его товарищи, с которыми начинал службу в МУРе, и никакие разговоры об ухудшающейся криминогенной обстановке в столице не могут его остановить!

Присев за стол, Иван Максимов вытащил из ящика стола несколько листков бумаги. Думал недолго, после чего быстро принялся писать заявление, продуманное до последней запятой.