Читаем Вырла полностью

Внезапно — конец. The end. Лейтенант коротко вякнул и рухнул плашмя, будто памятник Ленина в Прибалтике 90-х. Fortunately, не на Фила.

Ошалевшая гражданка Мухина бросила ветку, толщиною с обе её руки. Веткой она саданула полицейского по темечку.

Борзунов, глубоко вздохнув, рывком произвёл себе репозицию ключицы.

***

Девчонка, курносая и рыжая до белизны, чуднАя, с далеко посаженными инопланетянскими глазами сидела на изгороди и ела зрелую оранжевую морошку из подола льняного некрашеного сарафана.

— Привет! — Она помахала Вите.

Он остолбенел. Снаружи вспотел. Изнури иссох. Так он реагировал на симпатичных тян. Что ей сказать? Зачитать из Куло? «Ты навеки в моем сердце. Поскачи на моем перце! Мы Ромео и Джульетта! Чё насчет миньета?» Он почти почувствовал подзатыльник Синикки: «Не смей!»

— Я — Аврора, — представилась бело-рыжая.

— Иктор, — пискнул Волгин-младший.

— Ого! Мне часто говорят, что у меня интересное имя. Но у тебя интереснее!

Она смеется НАД ним? Или шутит? Или поверила, что он Иктор? Их не понять…

— Хочешь ягод?

Витя кивнул. Подошел и по-птичьи пристроился на балку рядом с Авророй. Несколько минут они жевали в тишине «болотные апельсинки», как называла морошку Витина бабушка. А что? Сходство и во вкусе, и в цвете, и в сочности.

Поле звенело осокой. Пахло соломой, мёдом и чуть-чуть сыроежками. Жужжало жуками.

— Отсюда бегут, — задумчиво произнесла девчонка. — Сёла пустеют. Города. Собаки и коты дичают. В прошлом году мальчика загрызла стая.

— У нас тоже. Бомжа. — Витя бы подхватил любую тему, начатую ей. — Рассказать?

— Да не. Я видела.

***

Волгин-старший валялся на жесткой лавке обезьянника. Кряхтел. Опять ребро сломали, сволочи! Небось, опять третье. «Счастливое». В армейке оно «дедам» нравилось… Особо среди них бурят выделялся, Бадмаев. Псих! Он прям повизгивал, когда слышал треск костей. Буддист. Добренький, ага. Говорят, ислам — религия террористов. Христианство — вера этих… кто баб на кострах жег. («Женщин! — возмутился бы Федор. — Инквизиция!»). Атеисты, говорят, расстрелы сталинские учудили. А долбоебов везде полно. Мудаков. Сук. Что привязывают к машине пса, и жмут на газ… Что трахают компанией пьяную дурочку на «вписке». Что подливают немощным теще/свекру отраву в суп, дабы им освободили жилплощадь. Для жизнедеятельности ихней. И нету у них, по сути-то, ни идеи, ни бога, ни пророка.

Волгин с трудом принял вертикальное положение.

— Мы и они. — Он сосредоточился на мысли, отвлекаясь от саднящего ребра. — И ТЕ. Цой. Летов. Высоцкий Владимир Семёнович. Мы — картошка. Они — харча. ТЕ — золото. Вместе мы — люди. Как?

— Свойства целого могут отличаться от свойств составных его частей, — промурлыкал негромкий голос с «зареченским акцентом».

— Это кто?

— Эмерджентность.

— Ты — кто? Почему я тебя не вижу?

— Считай, что я в слепом пятне.

ВВ усмехнулся.

— Вспомнил! У тебя мопед заклинило в ночь поминок Робки Недуйветера! Антисоветчик ты, нечистая сила! А я парился еще, что меня белка накрыла… Это… Стань передо мной, как лист перед травой!

Появился тщедушный человечек в ватной курточке. При свете Волгин хорошо его разглядел — зенки рыбьи, на выкате, морда блеклая и будто мокрая даже. Он и в школе вечно шмыгал носом и шнырял по углам. Старшеклассник, когда учился Виктор Васильевич. Математик, когда учился Витька.

— Мухин?!

— Тшшш! — «Антисоветчик» приложил ко рту очень длинный указательный. — В слепом пятне нету прежних имён.

— Ну… ладно. Чего ты нарисовался-то мне? К Анфиске шуструй.

Фантом отвернулся, съежился.

— Табе забаронена?

— Не совсем.

— Доча твоя в передрягу попала!

— Пускай справляется.

— А меня выпустить сможешь?

— Или — твою жену.

— Или?

— Выбирай.

***

На вершине зиккурата находилась… сауна (чего Евгений Петрович никак не ожидал). Избёнка, сложенная из толстых прокопчённых бревен. Пламя очага в горнице бабы Акки поднималось туда через дырку в полу-потолке, обложенную камнями. Накаляло их, сажей оседало на стенах, чтобы моющийся соскребал её и натирал ею уставшее тело. Нет мыла лучше на земле! Нет лучше спа! Колодезной водицей обдать каждой клеткой жаждущую влаги плоть… Воскреснуть! Переродиться!

После Травной и чая Финка потянуло в парную. О вреде банных процедур для сердечно-сосудистой системы при употреблении алкоголя чухонец слушать отказывался. Федя соображал хреново, формулировал коряво. Но ему и во хмелю не понравилось, что Евгения Петровича вооружают огромным праздничным веником, напоминавшим букет невесты и венок покойника, и пахшим лимонным цветочком… вербеной. Что Синикка и старуха шепчутся с заговорщицким видом. Как уныло они поют:

Mie kun mietin mielelleni, Чувствую душою,

ajattelen aivoilleni, Размышляю головою,

ennistä elämättäni; О жизни прожитой.