Читаем Вырла полностью

viereet vie-et silmihini Сколько я хлебнула горя.

kaikkeammat karpaloja, И сами собою

tippuut tilkat silmistäni, Очи полнятся слезою.

helkkeämmät hernehiä, Слезы падают на пол и

paksummat pavun jyviä Рассыпаются фасолью22.

Это все чертовски смахивало на ритуал! Психотерапевт сфокусировал взгляд на коте. Кипинатар медленно моргнул — да.

ФМ украдкой сунул под полотенце табельный Макаров Финка и заявил дамам, что и он желает баньки. Ведьма с фермершей принялись его отговаривать. «По-черному» не для городских. Для подготовленных…

Он физически ощущал их щиплющую щелочью ложь.

— Я. Иду, — повторил Теодор. Встал, качнулся. Устоял. — Огонь в печи не спит, перекликаясь… с глухим дождём, струящемся по крыше.

— О чем он? — спросила Акка кота.

— У русских свой нарратив. Я не разбираюсь, — осклабился Кипинатар. — Ты знаешь, я фанат витальных французов. Мне ваша северная угрюмия претит.

***

«Жену не убьют. Меня убьют». — Виктор Васильевич никогда не думал, что так отчаянно струсит. — «Запинают! Она баба… Баб щадят».

Мухин смотрел на него с гадливой иронией. Словно воплощённая совесть. Ну а кто совесть нации-то?

— Выбирай, — приказал сельский учитель. Упырь.

***

Феденьку окутало кувшинничной духотой. В паровой дымке он различал лишь силуэты. Тонкий — Финка. И необъятный — монстрицы, обнимавшей «майора Тома». Почему он, кремень, не сопротивлялся?

В некотором княжестве у моря…

Звавшемся таинственно «Артек».

Записка на клетчатом тетрадном листе — «Наше место» с оттиском почти уже взрослых, знакомых, зацелованных, обветренных губ — вместо подписи. Бесконечное ожидание, пока вожатый не разразиться храпом. Стремительный рывок через крапиву, в шортах — к берегу. Где под нарочитыми южными звездами на остывающем песке сидела она… Катенька.

Её оливковая кожа пахла ромашковым мылом. Рыжеватые выгоревшие волосы струились сквозь его пальцы, когда он лег на нее, зачем-то продолжая поглаживать её по голове, словно утешая. Навеки разлучая Катеньку (и себя) с детством.

Томление было настолько сильным, что схваченные ледяной коркой полицейские чувства вновь зашевелившись, принося и наслаждение, и муку. Долг супруге… Чем он занимался семнадцать лет?! Исполнял долг? Предавал долг в постели любовниц? Господи, какая чушь… Он забыл о радости, робости, трепете, тоске, торжестве. Он добровольно заключился в тюрьму. Потому что он не любил ни жену, ни любовниц. Никого, кроме Катеньки и одной командировочной. Стаси. Она материлась и бухала. Нарочно резалась под сгибом локтя опасной бритвой и постоянно мерзла. Она распутывала «висяки». Её кожаная куртка пахла табаком, а её кожа детским мылом.

***

Теодор достал пистолет. Тварь, зажавшая Финка в объятиях, уставила на мистера Тризны тусклые круглые прожекторы глаз. ФМ не мог рассмотреть ее полностью. Она выплескивалась за границы его зрения зеленовато-серой массой. Раскинув лапы, она двинулась к нему.

— Прочь мой сокол не лети,

Ночь со мною проведи…

Грешную, грешную.

Спешную, неспешную.

Пред мысленным взором Феденьки мелькали… сиси. Висящая «шестерка» тети Виолетты, «нулевка» Нюты, его первой, утянутая биндингом грудь Скай, квира из института, и аккуратная Софушкина в шелковом бра.

Какой эффект образы сии должны были возыметь над мистером Тризны? Романтический? Возбуждающий? Сиськи напомнили ему о заскоках их носительниц и не более. Анимешница Нюта писала чудовищные «хайку»:

Зима взболтала в стаканчике йогурт безысходности

С кусочками тлена и сливочной спермой.

Тужусь весной.

Скай презирал(о)(а)(и) общество потребления и кушал(о)(а)(и) из помойки. Фриганизм называется.

А красивая и богатая Софушка терпеть не могла красивых и богатых.

— Ваши пальцы, — донеслось из банной мглы. — Скульптора и пианиста.

— Банально, мэм, ох, банально, — раскритиковал пассаж Федя. — У меня нет непроработанных комплексов по поводу внешности. Лесть не поможет.