— Олин, потому что дочь помещика Ольга в нем заблудилась и не нашлась! — перебил ведьму полиционер. — Нам в школе на краеведении рассказывали.

— ВЫ КО МНЕ ЗАЧЕМ? ЯЗЫКАМИ ГЛУПОСТИ МЕСИТЬ?

Резко похолодало. Согбенная хранительница вдруг выпрямилась. Из-под драной вязаной накидки излилось ослепительно сияние. Запахло озоном и ладаном. Саркастичный Фёдор, железный Финк и бывалая Синикка, точно шестилетки, прижались друг к другу.

— То-то! — Акка водрузила на огонь медный чайник. — Лес зовется Олиным в честь Олли, плотника, что основал Пяйвякое. За восемьдесят мужику было, домочадцам он надоел, они его — в лес. Он с собой только инструменты забрал. До зимы поставил сруб, ягод запас, грибов, зайца, рыбы. Его родная деревня от голода вымерла, а по соседним стали болтать, что их Олли проклял. Вырлу напустил! Олли сторонились пиявки-разбойники, пиявки-из-города. В конце концов, вокруг его избы зажил вольный люд.

— Образовалась демократия, — присовокупил тщательно умывающийся кот. — Афинского типа. Когда верховодят лучшие среди равных. Увы, подобный механизм действенен короткое время в крохотном социуме после кропотливой селекции и люстраций.

— Почти три века мы и лес вживались друг в друга. — Баба Акка разлила по чашкам травяной отвар. — Графья нам мешали, но не шибко. Советская власть присылала своих активистов, воров-краснобаев. Ну дак кто выдержит болота наши?! — Она рассмеялась. — Уезжали. Потом и наши уехали. Проснулась я утром зим тридцать назад: последний дед помер, последний хмырь слинял.

— Мы закрыли Пяйвякое, — добавил Кипинатар. — Для большинства живых.

Глава двадцать четвёртая. Стадия: принятие

Целый спецотдел местонахождение мобильного Фёдора Тризны определить не сумел. Ни его, ни майора Финка. За неудачу, по традиции, выхватил инициатор розыскных мероприятий, а конкретнее, подполковник Фил. Помощь из центра прекратилась, зато было велено найти как предположительно подозреваемых, так и неоспоримые доказательства их вины. Генерал-лейтенант Борзунов обещал подкинуть сыну «версийку», основанную на том, что Тризны-средний — предатель Родины (негласно им считается). Перебрался, гад, на ПМЖ в СШП, написал отвратительный русофобский роман про Власова, крыса буржуйская, хохол недобитый… «И?» — прервал поток ярких эпитетов Фил. «Всеки его выблядку!» — резюмировал отец.

«Версия-то какая?!» «Знаешь, что в переводе с сального — Тризны? Поминки с жертвоприношением! Сатанисты они, сайентологи и сионисты! ЗОГ!»

Молодой Борзунов стукнул собственную ладонь собственным лбом. В отличие от батюшки он окончил юридический и не стремился к титулу картофеля в мундире, коих a lot в генералитете. Фил мечтал годам к сорока попасть на такую позицию, чтобы перед его губами осталась единственная главзадница. Настанет день, он вцепится и в неё, дряхлую. А пока — loyalty and and high performance. Потому он столь рьяно искал сколько-нибудь внятных свидетелей обвинения против психотерапевта и майора.

Богобоязненный — раз.

Владя Селижаров — минус один.

Мать националиста Плесова Надежда Савельевна — ноль. Сплошные стенания и харканье кровью.

Эдуард Хренов — полюс-минус. Сперва хвалил Тризны за щедрость, Финка — за честность, затем намекнул, что некая сумма, кхм-кхм…. Трубы горят!

Фил приуныл в кабинетике Евгения Петровича, откуда не выветривался запах совкового детектива: мытого хлоркой линолеума, железа, крепкого чая и сигарет. Куда сквозь пыльные гардины просачивался желтоватый свет. Яркое пятно — фото симпатичной девочки пятнадцати-шестнадцати лет на экране стационарного компьютера. Дочки, видимо. Дочка — это славно. Это рычаг влияния.

Короткий притащил Волгина. Того типа, что помощника временно… «червячка», короче, тронул. И с подозреваемыми общался.

По отмашке Фила лейтенант пробил Виктору Васильевичу приветственную в печень. Борзунов ласково осведомился у захрипевшего:

— Тризны и Финк где?

Волгин плюнул. Огреб добавки. Выкрикнул:

— ДА НЕ ЕБУ Я… где… Петрович! Масква, Федька, в Москву укатил!

Получил ещё.

— Он не из Москвы.

Сержант Шершень, «усиление», выделенное облцентром, привел жену задержанного.

— На колени её, — распорядился подполковник.

Короткий набычился, неохотно заломил руки Волгину. Тот ревел раненным лосём. Женщина медленно, величаво опустилась на колени. Бедная, некрасивая, нерусская.

— Мы простые люди, гражданин начальник. Мы не следим за нашими друзьями, — заявила она.

— Друзьями, значит.

Друзья — это славно.

К сожалению, слесарь попугаем твердил «Я не ебу». Ни противогаз с заткнутой трубкой (по прозвищу «слоник»), ни массаж простаты электрошокером его не вразумили. Жена молчала. Даже с пакетом на голове.

— В камеру его! Бабу в сортир!

— НЕЕЕЕТ! СУКИ! Клюшнi ад яе прыбярыце! — Волгин упирался. В заблёванной рубашке, промокших в области ширинки джинсах.

— Я привычная, милый, — улыбнулась тётка. — К дерьму и к скотам.

«Надо было карьеру строить в АП», — подумал ФС. Среди бесконечных устланных коврами коридоров, в дворцовом террариуме, зато подальше от… этих.