Читаем Выигрыш полностью

Пунктирная линия придорожных столбиков, загорающаяся в свете фар, извивалась, будто фосфоресцирующая бацилла, и звала в темноту, к наслаждениям. Ханс пересекал бывшую границу с ФРГ, гнал по автобану среди других машин, весь в капитализме и в деньгах. Дух захватывало от возможностей и свободы. Но он помнил об отключении электричества и о Рози.

Он худо-бедно отчитывался перед Рози, но нашел-таки лазейку кое-что утаивать. Это кое-что застопорило его Фольксваген рядом с придорожным борделем, пронзающим ночь свечением красного сердца, похожего на освежеванную задницу.

Он попал наконец на вечный праздник молодости. Невидимая стена рухнула, он шагнул в веселое обиталище девичьего труда и стал равен всем мужчинам мира, которые имеют деньги. В борделях он проникся уважением к себе. Он мог платить! Порядочные женщины не могли дать этого ощущения.

Из любопытства пару раз съездил на Рипербан. Юркий и экономный, прошмыгивал мимо вертепа дорогих баров и бильярдов в длинный коридор, будто выезжал на автобан. Несся мимо дверей, ища открытую. Чувствовал себя на подъеме, на ходу ощущая, что твердеет, как шпагель. Забежал как-то в розовый сумрак к черной испанке.

Гориллоподобная испанка из капиталистического Хамбурга стала для него пиком контраста со всей обыкновенностью: с восточно-немецкой деревней, со всеми Старыми, с белокурой Рози, с мелкими животными – кроликами. Но и на пике, очень недешевом для него, он не нашел той особой разницы, которую желал почувствовать. Чего он хотел еще? Треска кастаньет? Возможно, Ханс репетировал с частью тех самых ста тысяч или миллиона, чтоб понять: какая она, богатая жизнь? Но за деньги, потраченные на одну девушку с Рипербан, можно было купить время двух, а то и трех, и скоро он вернулся туда, где недорого, к простым красным сердцам, ждущим у дорог. Во всех платных домиках он обрел гармонию с собой и освобождение от поцелуев и возни с бугорками. Девушки тоже получали свой глоток свободы: клиент не нуждался в ритуале стимуляции. Ханс всегда был готов, девушки тоже. Он отдавал деньги им в руки, как зарплату. Без всяких выкрутасов с трусиками-чулочками. Девушки работали, а он мог оплатить их работу. Он даже дарил им иногда небольшие букетики.

Ханс возвращался утром, в благоухании цветов и облегченный. Сгружал ящики с рассадой, горшки с орхидеями, ведра с лилиями, тюльпанами, розами, хризантемами, заносил в лавку. Отдавал счета и чеки свежей, энергичной Рози. Имел вид измученного человека, проработавшего ночь, и уезжал домой отдохнуть. Дома он проводил четверть часа в ванной. Клал в овальную канавку на краю умывальника один член своего тела, оставляя без внимания все другие. Он пользовался латексными достижениями века и все же – сырость, сырость, плодящая всяких тварей липкая сырость, – эй, далеко заплыл, парень, не захлебнись, – Ханс полоскал и промывал пловца. Хотя этого больше заслуживали руки, ноги, уши и особенно шея, в складках которой лежали потные нитки земляной пыли.

Еще через полгода на Ханса свалилась пенсия. Инвалидная такая, неполная пенсия. Настоящую надо долго и медленно ждать, до шестидесяти пяти. Если, конечно, доживешь, а не угодишь раньше срока под землю, – посмотреть снизу, как редиски растут. Вышло, что Ханс превысил скорость и заработал – попал в аварию. Вдруг дружески мигнуло фарами авто со встречной полосы. Полиция! Страх штрафа смешал все реакции, и Ханс заложил живописное пике прямо в гости к столетнему дубу. Так и сказал дорожный полицейский, – ну, ясно, Шумахер! Художник!

Ему снова лечили ребро. А в сломанную руку вставили металлический стержень. Долго после операции Ханс ощущал ее, как руку от памятника.

Лавка продолжала работать, Фольксваген водил прежний шофер, а Рози сама ездила ночами в Хамбург и с чувством рассказывала, как удалось сэкономить, выгоднее купить, подороже продать. Работала, как двужильная, днем стояла в лавке. Ханс знал: почти вся прибыль снова уйдет на покупку цветов, и так будет и год, и два, и неизвестно сколько. Жизнь шла будто бы не без денег, но без единой лишней марки в кармане. И еще выплаты по кредиту. Один раз порадовался Фольксвагену, а сколько раз теперь надо огорчаться и выплачивать! Радость прошла, а долг остался. Если б можно было не платить. Он слушал Рози с назревающим кислым презрением. Как младшую сестренку, из копилки которой он таскает монетки совсем нехитрой петелькой. Нет, Рози была совсем не так умна, как казалось раньше. И совсем иначе представлял себе Ханс небедную жизнь. Он не знал точно, какая она, но – не такая.

Кролики – потомки тех, что исходили поносом, хрумкали теперь сухой витаминизированный корм. Не вставали всем коллективом на дыбы, не трясли дружно запоры, не ломились в стены. Они были сыты. Конец революциям. Скучно глядели мимо Ханса, лежа на подстилках, будто в их клетках тоже наступил капитализм. Ханс подсадил молодую глазастую самку к самцу, но кролик лениво обнюхал гостью и снова лег.

– Гляди-ка! – изумился Ханс. – Джонни, что случилось?