Читаем Выгон полностью

Местный пейзаж навевает фантазии о кораблекрушениях и пещерах, погоде и войне; эти истории рассказывают в семьях и преподают в школах, а некоторые из них и правда случались на побережье. На плитах рядом с опустевшей фермой «Вестнесс» лежит разбитое пополам рыболовное судно, которое потерпело крушение потому, что капитан заснул. Дэнни, уроженцу острова, работавшему на том корабле, удалось спрыгнуть с тонущего судна в надувную шлюпку Королевского общества спасения на водах. Однако на борту осталась коробка с его личными вещами, включая лучшего друга детства – серого плюшевого мишку по имени Сэмми. Сэмми так и не нашли.

Мне говорят, что желтовато-зеленые стены некоторых местных домов красили краской из банок, которые однажды выбросило на берег. Мне также рассказывают, что уроженцев Папея называют дунди (так на диалекте будет «треска»), людей с Уэстрея – оками («кайра»), с Сандея – «животами, набитыми кашей», а со Стронсея – «блюдечками» (вид моллюсков). Мне показывают десятиметровый фрагмент бетонной дорожки у холмов: в военные годы она вела на каменоломню, а теперь это дорога в никуда. Показывают мне и обломки «Беллависты», грузового судна, потерпевшего крушение в 1948 году. Они постепенно покрываются ржавчиной, лежа на камнях.

На Папее по меньшей мере шестьдесят археологических достопримечательностей, на его карте отмечено множество загадочных каменных сооружений. Самое известное такое место – Нэп-оф-Хауар, согласно некоторым свидетельствам, старейшее из сохранившихся в Западной Европе поселений. Около пяти тысяч лет назад в этих двух каменных домах, веками похороненных в песке, жила семья эпохи неолита. Они старше египетских пирамид и даже Скара-Брей.

Я приехала на Папей как раз вовремя, ведь в начале ноября проводится традиционный ежегодный Большой ужин. Таким образом отмечают сбор последнего урожая; в других местах этот праздник так и называется – «Дом урожая». Больше половины местных жителей собираются в зале, и им подают котелки с супом, затем полные тарелки мяса хоуми, то есть овец, живущих на Хоуме. А потом включают музыку, и начинаются традиционные шотландские танцы. Некоторые мне знакомы со школы, другие – чисто местные, папейские, со странными названиями вроде «Восемь мужчин с Мойдарта». Я в основном сижу, но к танцу «Обдираем иву» присоединяюсь.

В канун Нового года проходит «первая прогулка», – когда-то эта традиция соблюдалась по всей Шотландии, но теперь в большинстве мест от нее отказались или из-за опасений по поводу пьяных водителей, или из-за распада когда-то тесных добрососедских связей. После ночной службы в кирке, которая завершается в полночь звоном колокольчика, мы растягиваемся в длинную процессию, обходим дома, которые остаются открытыми всю ночь, и угощаемся едой и напитками. Праздник продолжается до самого утра и завершается с восходом солнца, знаменующим начало нового года. Попробовав в последнем доме на севере острова ассорти из жареных закусок, мы играем в «прыжки на заднице»: это гонки, в которых ты не бегаешь, а буквально прыгаешь на заднице. На Папее держатся за старые традиции и придумывают новые.

По средам я не завтракаю дома, а угощаюсь вместо этого вкуснейшими сырными сконами, домашней выпечкой и кофе на традиционных соседских посиделках в домике между церковью и амбулаторией. Здесь я узнаю, что каменные горки на некоторых полях – это традиционные подставки для снопов, ныне ставшие своеобразным памятником забытым сельскохозяйственным обычаям. Мы болтаем о том, где найти вегетарианскую версию хаггиса для Ужина Бёрнса, о том, как инсценировать охоту на последнюю бескрылую гагарку – уже вымерший вид: будем бегать за одним местным парнем с заряженными краской ружьями, устроим гонки вокруг холма. Еще болтаем о необычной нижней челюсти островных мышей.

Здесь я общаюсь с людьми всех возрастов, из самых разных слоев, – собственно, у меня нет выбора, – а в Лондоне я словно жила в пузыре. Да, я заводила новые знакомства, стремясь расширить и социальные связи, и кругозор, но в итоге общалась в основном с теми, кто был похож на меня. Мы всё сужали и сужали свой круг общения до наиболее похожих людей, чтобы не дай бог не столкнуться с чем-то, что заставит ощутить неловкость.

Общение всё еще вызывает у меня определенную нервозность. Это отголоски того, что меня отвергали друзья и соседи. Когда ты так долго всё портишь, вечно что-то скрываешь и извиняешься, сложно избавиться от ощущения, что ты что-то делаешь не так, сложно отказаться от этого свойственного зависимым скрытного и даже трусливого поведения. Мне часто кажется, что я, должно быть, сказала или сделала что-то ужасно предосудительное.