Ерунда! Благородство и ум несовместимы! Признайся себе, Ювеналий Логинович, ты ведь ищешь повод зацепить его на крючок. Зачем? Чтобы сломать его? Сломать его гордость, самолюбие, достоинство, которые так задели тебя в нем. Гордость и достоинство — не для таких телят, у таких как этот — кроме кичливой офицерской бравады, за душой ничего нет. А он пыжится! Мало того, пытался, сопляк, тогда, у Ветцеля, намекать на мою связь с Агафоном! Откуда, однако, он пронюхал? Даже Кира об этом не догадывается. Нет, Несвитаев не теленок. А если и теленок, то бодливый. А бодливым ломают рога! Ну! Хватит артачиться! Повинись, сломись передо мной — и валяй на все четыре стороны! Молчит... А бабы его любят. Нынче ночью две просили за него. А за что любить-то его? Не красив — во всяком случае, со мною не сравнить. А меня вот не любят. Спят со мной, стервы, а не любят! Боятся потому как».

— Так что же, Алексей Николаевич, — прервал затянувшееся молчание жандарм, — покончим с юмором? Али и впредь скоморошничать будем?

— Меня не тянет, Ювеналий Логинович, дискутировать с вами на предмет юмора в этой... юмористической обстановке!

— Зато меня теперь тянет!

— А я не желаю, и все тут!

Глаза полковника сузились, подернулись свинцовым налетом. «Совсем как у рептильного Нечто», — подумалось поручику. Ламзин притопнул ногой.

— А ну, на пол тона ниже! Господин березовый офицер! Здесь я, и только я, желаю что-либо или не желаю! ...Кажется, господин поручик не совсем понял — где он находится, с кем имеет дело и в какое положение ставит самого себя.

— Напротив! Теперь я окончательно понял, с кем имею дело!

Они с вызовом смотрели друг на друга. В упор. Уже начисто отрезав малейшую возможность примирения. И оба прекрасно сознавали это. И еще оба понимали, что силы неравны. И Ламзин вдруг уступчиво улыбнулся и сделал ладошками пространный жест.

— Ну что же. Вы свободны, господин поручик. Пока свободны.

И оба усмехнулись. Каждый считал себя победителем в этой нешуточной игре. И Несвитаев вдруг отчетливо понял, что не хочет, не может дальше оставаться офицером. Ему враз расхотелось им быть. (Наивный, он думал, что, сняв мундир, обретет свободу.) Ему почему-то пришел на память «Потерянный рай» Мильтона. И он усмехнулся еще раз. На этот раз — над самим собой.

Потупившись, стоял он на крыльце жандармского управления. Куда теперь?

— Алешенька!

Он поднял голову и не поверил глазам: Липа!

Отец Липы

Она стояла возле куртины, окаймлявшей бюст первого поэта России. Алексей ничего не понимал: как она могла оказаться здесь, когда учится в Одессе? Девушка метнулась к нему.

— Что, что там тебе говорили?

— Что мне говорили? Представь себе, эти бирюзовые ребята, — он кивнул на жандармский оффис, — знакомы с его поэзией, — показал на бронзового Пушкина. — Они, чуточку передернув пушкинские строки, взяли себе в качестве девиза: «Души! прекрасные порывы».

Алексей сделал руками в воздухе удавку и почти весело улыбнулся. А глаза тоскливые. Липу не обманешь, она сразу все поняла, прижалась щекой к его плечу.

— Липочка, милая, здравствуй, — Алексей нежно взял девушку за плечи, — мы даже забыли поздороваться. Как ты здесь оказалась?

Она засмеялась, приложила палец к губам, сделала страшные глаза.

— Т-с-с. Трансцендентальность! Кто тебе сказал, что я нахожусь тут? Может быть, я сейчас сижу в аудитории и слушаю лекцию профессора Арендта, а здесь — только мой фантом, мое кармическое. Не хмурься, пожалуйста, я шучу, шучу, милый. Пошли.

— Куда пошли?.. Нет. Мы сейчас берем с тобой лихача на дутой шине — и в экипаж. Рапорт об отставке — пять минут дело — и я в твоем распоряжении. Навсегда.

— Ты... решил подать в отставку? Алешенька, милый, погоди.

— Ни минуты.

— Ты просто взволнован, остынь.

— Сударыня, похоже, я вас устраиваю лишь как офицер флота Российского?

— Не болтай глупости.

— Какие же у тебя возражения против моей отставки?

— Никаких... я не знаю, но мне кажется, нельзя так вот сразу. Вы, мужчины, часто поступаете необдуманно, сгоряча, женщина себе такого не может позволить.

— Г-м, откуда такое квалифицированное понимание мужской сути? Откуда сей опыт у девицы?

— Это мне мама говорила, да и каждая женщина об этом знает. Только вам, мужчинам, это непонятно.

— Липа, постарайся понять. На мой мундир попали брызги экскрементов от этого голубого заведания. Я не хочу больше оставаться офицером. Ведь я не могу потребовать от них ни удовлетворения, ни извинения даже. Ну что мне делать прикажешь? Не каждый ведь может терпеть, когда о него вытирают ноги. Кроме того, я давно уже понял, что не рожден для военной службы. Но я инженер. И глубиномер у меня, — от крутнул пальцем у виска, — работает исправно. Подводные лодки не брошу. Мы укатим с тобой в Кронштадт. Хочешь жить рядом со столицей? Буду работать у самого Бубнова, проектировать лодки. Иван Григорьевич давно меня приглашает. И какие лодки! Мирные. Для исследований морей и океанов!

— Алешенька! Как я тебя люблю! Но...