— Нет, — улыбнулась Липа, — именно как офицером.

— Ах вот как! Так передайте, барышня, вашему революционному язычнику, папеньке, чтобы на офицера Несвитаева он не рассчитывал. Несвитаевы — хоть и не столбовые, но фамилии своей нечестием никогда не марали!

— Будь Несвитаев бесчестным — я давно бы с ним раззнакомилась. Но ведь кроме того что ты честный — ты еще и умный, и душевный, и чуткий. Должен же ты, наконец — такой чуткий — чувствовать новое?

— Я не флюгер, чтобы ориентироваться на какие-то веяния. Я государю на верность присягал! Но кто же твой отец?

— Он, Алешенька, нелегально в Севастополе. Могу ли я сказать — кто он? Он сам тебе об этом расскажет, если ты этого захочешь.

— Ох уж мне эти «но», «если»! Пошли! Меня просто разбирает любопытство: яблочко я знаю, но — какова же яблоня? По отцовской линии, разумеется. По материнской — ты явно не с того дерева скатилась.

На Приморском бульваре, у памятника Остен-Сакену, Липа будто споткнулась, тихо ойкнула. Против них, возле клумбы с георгинами, на садовой скамье сидел средних лет элегантный господин. Перед ним стоял полицейский.

На перепутье

Одного взгляда на господина было достаточно, чтобы понять, от кого Липа унаследовала серые дымчатые глаза.

Похоже, господин не проявлял беспокойства по поводу присутствия полицейского чина — наоборот, что-то увлеченно тому рассказывал. Да и чин при ближайшем рассмотрении оказался обыкновенным городовым — пожилым, с добродушным конопатым лицом. Городовой зачарованно слушал господина, слегка приоткрыв рот. Увидев молодых людей, отец Липы дотронулся до руки собеседника, показывая на них. Городовой пружинно крутнулся на месте, с поклоном взял под козырек:

— Честь имею, ваше степенство! Премного благодарен за внимание и ласку!

— Я тоже рад был познакомиться с вами, — без тени иронии сказал его собеседник, — и с вашего позволения, не премину быть у вас в гостях. Помню, помню адрес.

— Дык я, я для вас, — запинаясь, бормотал непривычный к уважению со стороны господ страж порядка, — токмо не запамятуйте, ваше степенство: Подгорная 5, тут близехонько, за базаром, возле греческой церкви, ну, за народным домом.. Подгорная 5,- повторял он, косолапо пятясь с ладонью у уха.

— Ну-с, молодые люди, заждался я вас. Будем знакомы: Станислав Иванович, — пожал он руку Алексею, — присядем? Имею, видите ли, слабость, люблю беседовать с городовыми. И отношусь с симпатией к этому народу. Собачья, надо сказать, служба у них. Это вам не полицианты в чинах или жандармы, натасканные на человечье мясо, — те доги с мертвой хваткой. А эти вроде дворняг: лают, но, как правило, безобидны. Говорят, унизительная профессия. Но — ежели безработица, а семью кормить нужно? Вон, у этого, — кивнул он вслед удалявшемуся городовому, — пятеро ребятишек. Неплохой, незлобливый народ. Я лично всегда предпочитаю встречаться со своими друзьями на глазах у городовых — полная гарантия конспирации.

— Папа, я тебе Алешу привела, а ты — панегирик городовым, — мягко упрекнула отца Липа, положив ему голову на плечо.

Отец погладил ее, как маленькую.

— Глупенькая, вот я и знакомлюсь с Алексеем Николаевичем и, представь себе, весьма многое о нем за эти пять минут узнал.

Станислав Иванович говорил непринужденно, и казалось совсем беззаботно, глаза его озорно лучились, но, умные и проницательные, исследовали одновременно, изучали собеседника, словно прожектора, поймавшие в ночи борт незнакомого корабля. Алексей невольно сравнивал Станислава Ивановича сегодняшнего с тем, что был в альбоме у Липы на фотографии двадцатипятилетней давности, — в студенческой тужурке, с крутым бледным лбом и холодной сумасшедшинкой в глазах. И странно: сравнение было не в пользу того, молодого. Лицо осталось почти тем же, разве что жестковатая решимость в глазах уступила место мягкой расположенности к осмысливанию, раздумью, да оснеженные годами виски говорили о пережитом. Лицо стало явно мягче, хотя, по мнению Алексея, крутые перекаты судьбы должны были непременно загрубить, ужесточить лицо. Но, самое удивительное, Станислав Иванович стал теперь красивее, именно красивее того, прежнего. Несмотря на прожитые годы. Непонятно. Алексей еще не знал, что загадка красивых стариков и старух лежит вовсе не в залоге их юного физического совершенства, но, прежде всего, — в духовной начинке человека, в его интеллектуальном багаже, в эрудиции и одухотворенности. Порою бездуховность обращает с годами бравого с младых ногтей красавца в нечто уродливое, даже отдаленно не походящее на былой блестящий образчик. И, наоборот, — скромный с виду юный лик посредством глубокой духовной мысли с возрастом удивительно вдруг осеняется мягким светом красоты. Вершится великое таинство: духовное становится материальным.

— Друзья мои, — вздохнув, сказал Станислав Иванович, — ежели вам не по душе проза о городовых, извольте окунемся в поэзию. Я вам сейчас прочту из... меню у Киста, ибо кухня Киста — не кухня, поэзия! Да и встречу нашу следует отметить достойно.