Читаем Всё не так полностью

— Ну… — замялся я, — прошлым летом… или чуть позже, на Рош-Хашана…

— Ну вот видишь? — рассмеялась Катя. — На Новый Год! Раз в году! Да ты же сам говорил, что у вас в Совдепии все поголовно атеисты. Какой же ты иудей, если ты даже не обрезан?

И Катя сделала невольное движение подбородком в сторону моего… паха, как бы указывая на свидетельство своей правоты.

— Я не отрицаю того факта, — сказал я, на этот раз глядя Кате прямо в глаза, — что я абсолютно не религиозен. Но все равно для еврея переход в христианство — это позор. Ну вот подумай сама — уже сколько лет… да что там лет — веков, тысячелетий — нас, евреев, пытаются поголовно окрестить! Кто только ни пытался завлечь нас в лоно Церкви — от палачей Инквизиции до современных американских миссионеров! Donnerwetter! Чего только они ни делали — жгли нас на кострах, поражали в правах, загоняли в средневековые гетто и за черту оседлости, давили процентными нормами, а теперь еще и надоедают бесконечными уговорами! А мы тем не менее в христиан не превратились. Несмотря ни на что. И после всего этого я вот так возьму и сам пойду креститься?

— Саша, я тебя прекрасно понимаю, — спокойно ответила Катя. — Но ведь немало евреев приняло христианство совершенно добровольно. И это были далеко не худшие представители еврейского народа — Гейне, Пастернак, и еще этот диссидент, про которого ты рассказывал — Галич…

— Это верно, — согласился я. — Но ведь все они стали христианами именно потому, что искренне уверовали в Иисуса Христа и признали Его своим Господом и Спасителем. Я же, в отличие от Гейне и Галича, такой веры в себе не чувствую. Как ни крути, а я не признаю Иисуса Мессией. А потому принятие христианства было бы с моей стороны ложью и лицемерием.

— А тебе не кажется, Сашенька, — грустно сказала Катя, — что ты ведешь себя по отношению ко мне несправедливо? Ты хочешь, чтобы я ради тебя разругалась с любимым дедушкой. В то же время я-то отнюдь не требую, чтобы ради меня ты поссорился со своей семьей. Ведь твои родители наверняка не поступят так, как поступил молочник Тевье.

— Ты читала Шолом-Алейхема? — удивился я.

— Нет, я смотрела фильм «Скрипач на крыше». Помнишь, одна из дочерей Тевье, Хава, вышла замуж за русского парня Федьку и приняла православие? А отец тогда от нее отказался — и только в конце фильма с ней помирился.

— Помню, — кивнул я.

— Вот видишь? Вот это действительно была трагедия, я даже тогда долго плакала! Но ведь твои родители ничего подобного не сделают — в конце концов, они тоже совершенно не религиозны. Вот я и спрашиваю тебя, Саша — что будет хуже? Если я пойду на конфликт с любимым дедушкой, кроме которого у меня никого не осталось? Или если ты придешь в церковь и обратишься к священнику с небольшой просьбой? После исполнения которой нам с тобой будет нечего бояться и скрывать.

— Но ведь тогда мне многое придется в своей жизни менять, — возразил я. — Ведь для того, чтобы быть добрым христианином, наверняка нужно исполнять всевозможные обряды…

— Не нужно, — махнула рукой Катя. — Я ведь сама практически не религиозна. Если и хожу в церковь, то только для того, чтобы петь в хоре. Не бойся, Саша, ничего тебе делать не придется. Раньше ты раз в год ходил в синагогу — а теперь будешь раз в год ходить в церковь. А то и реже.

— Хорошо, я подумаю, — ответил я уклончиво.

— Подумай, Саша. Ведь это превосходный выход из положения.

— Подумаю, — повторил я снова. — А теперь давай-ка уберем… следы преступления. А то родители приедут уже завтра.

Уборка следов преступления заняла немало времени — ведь нам пришлось отстирать эти самые следы с простыни. И вынести мусор, чтобы поскорее избавиться от некоего резинового изделия, похищенного из родительской тумбочки и использованного по назначению.

* * *

— А вот и наш герой! — воскликнул, увидев меня, Борис Глебович. — Вот он, наш русский Геракл, совершивший три дня назад футбольный подвиг во славу Отечества!

— Ну что вы, Борис Глебович, — усмехнулся я, пожимая протянутую руку, — до Геракла мне пока далеко.

— Не скромничайте, Александр, не скромничайте, — усмехнулся и граф. — Все же победу во славу русского спорта вы одержали.

— Не я одержал, а команда, — продолжал скромничать я. — И не победу, а всего лишь ничью.

— Ничья 1:1 в гостях, — возразил Борис Глебович, — это та же победа. Я достаточно разбираюсь в футболе, чтобы это понимать. Но хватит славословий! Соблаговолите-ка, молодой человек, рассказать все с начала до конца. А то я, конечно, слыхал, как все это было, да только из третьих уст — а это все не то. Испорченный телефон. Рассказывайте, не стесняйтесь.

И я начал рассказ о сеульском матче — уже где-то в двадцатый раз за последние дни. Граф слушал с немалым интересом, Катя — с чуть меньшим (в конце концов, ей-то я все рассказал еще позавчера). Однако минут через десять меня перебил официант Тихон.

— Ваше сиятельство, — обратился он к Борису Глебовичу, — я принес газетку-с.