Читаем Все в саду полностью

Впрочем, вру, не единственное. Мне очень хочется увидеть его работы – пусть даже какие-нибудь эскизы или те маленькие пластилиновые фигурки, с которых начинается долгий путь к готовой скульптуре.

При этом я очень боюсь, что они мне не понравятся. К сожалению, так бывает часто – интересный человек оказывается посредственным художником, и тогда очарование рассеивается, как если бы его и не было.

Поэтому я не напрашиваюсь “в гости”, хотя мастерская Джереми прямо под моей. К Антону, например, я заглянула в первый же день – это было неизбежно. Антон – типичный нарцисс, и без питательной подкормки чужими восторгами и комплиментами (искренность его не интересует) он начинает вянуть, как роза, поставленная в одну воду с гвоздикой. Фотореализм – жанр на любителя, как правило, им увлекаются мастера с плохо развитой фантазией, да и ценители его не могут похвастаться изысканным вкусом. “Прям как настоящее!” – кого сейчас этим удивишь? Работы Антона – почти что фотографии, добротно сделанные, но начисто лишенные даже намека на индивидуальность, манеру и, увы, талант. Я хвалила их как могла, ощущая собственную фальшь, как запах вянущих цветов.

Кара меня к себе не приглашает, да и Антон в гости не набивался – ему хотелось предъявить свою состоятельность, а не оценивать чужую.

В Люксембургском саду – клумбы там пока еще не при полном параде, я видела только анютины глазки чернильного цвета – мы долго ходили по аллеям, разглядывая статуи королев. Клотильда Французская, Анна Австрийская, Мария Стюарт… Джереми осматривал каждую внимательно, как врач – пациентку, а у меня в голове неожиданно (точнее, вполне ожидаемо) включился Бродский:

За Бродского, Волошина и других поэтов, населивших мою голову бесчисленными стихами, мне нужно благодарить маму (как, впрочем, и за то, что эта голова вообще имеется в природе и что она – моя). Она истово любит поэзию, и всё мое детство прошло в ритме и в рифму. Однажды кто-то рассказал маме, что сыновья Солженицына каждый день на чужбине обязательно учили русское стихотворение, – и мама тут же подхватила традицию. Этот опыт изменил меня навсегда, более того, именно стихи потянули за собой музыку, а музыка – живопись. Я и сейчас почти к любому поводу могу пристегнуть нужные строчки – чаще всего это, конечно же, любимый мамин Бродский.

Во время нашей прогулки я читать стихи не решилась – а вместо этого пыталась объяснить Джереми, что предпочитаю английские сады французским: во-первых, мне показалось, ему будет приятно, во-вторых, надо же было сказать наконец что-то умное, вычитанное, к слову сказать, еще в детстве, в журнале “Домовой”. В основном-то я здесь мычу и жестикулирую, иногда повторяя какие-то фразы, застрявшие в памяти со времен университета. Например, оборот, которым злоупотребляла наша англичанка: Perfectly right you are. Джереми улыбается, когда слышит от меня эти слова, и я повторяю их снова и снова, лишь бы вызвать на его лице улыбку. Видно, что улыбка здесь – редкий гость, черты лица не приспособлены к ней и не знают, как вписать ее в рисунок.

Французские сады – воплощенный порядок: четкие стрижки деревьев, геометрия и прекрасная видимость, тогда как британские, если верить той давней статье в журнале, разбиваются с единственной оглядкой на природу и ее законы. Там всё буйствует, цветет и развивается, как того требуют растения, а не человек. Мне еще раньше приходило в голову, что французские сады больше подходят англичанам – британцы ведь такие правильные, воспитанные, вежливые, тогда как французам свойственны разного рода завихрения и отклонения, да и революционное прошлое к лицу скорее запутанным розовым кустам, нежели продуманным цветочным партерам. Но эту мысль я на английский переводить не решилась. Проклятая школьная лень! “Попомнишь, как прогуливала занятия!”– голос учительницы Эммы Акимовны вдруг долетел из прошлого, прямиком из свердловской школы на углу Шаумяна-Ясной – в Люксембургский сад. Звучал он так же ясно, как голоса птиц, которых мы здесь слушаем ночью за окном, поневоле, но с наслаждением.

В мае во дворе нашей школы зацветали яблони – и было непереносимо сидеть на уроках, когда за окном колыхались эти душистые пенные деревья. Мне кажется, учителя понимали нас – они тоже всё время поглядывали в окно, издали любуясь весной. Издали, потому что весна для учителей – это же самый ад: конец года, экзамены! Только Эмма Акимовна плевать хотела на яблони и требовала сдать ей неправильные глаголы, но я их не учила и вот поэтому плаваю теперь в прошедшем времени, иду на дно, как тяжелая колода.