Читаем Все в саду полностью

И ведь не сказать даже, не объяснить, чем она мне так понравилась, – ни на одном языке! Пыталась найти сходство с кем-то любимым, ох уж это вечное “похоже на”. Гадаев? Кремер? Эрнст Барлах? Нет, нет и нет. Прости меня, прелестный истукан, хоть бы фотографию на память сделать – но я постеснялась, а потом, когда бы ни пришла, галерея почему-то оказывалась закрыта.

В музеи мы с Джереми ходили мало – у нас были сады, живой Ван Гог, настоящий Моне, подлинный Ренуар, неподдельная Серафина Луи. Сложно писать цветы, когда видишь перед собой не подсолнухи, кувшинки и пионы, а “Подсолнухи”, “Кувшинки” и “Пионы”. Фиалки волн и гиацинты пены… Париж наконец распустился – долго же он собирался, капризный тугой бутон, который показывает лишь краешек яркого лепестка, как кокетка, приподнявшая юбку.

Джереми держит меня за руку, и я каждый раз думаю, что после его прикосновений она превратится в нечто другое – что он может изваять ее заново, сделать не такой, как была, и вообще – не рукой.

На днях мы случайно забрели в сад на улице Розье – вход с улицы через двор старинного особняка. Рядовой газон, каштаны, деревянные скамейки… Я рассказываю Джереми о том, что ботанические рисунки цветов – всё равно что анатомические портреты людей, и еще о том, что десмодиум умеет махать листьями, как руками, и о том, как опасен борщевик, и о том, что хурма – родственница эбенового дерева, и о том, что неопалимая купина по-русски – “огонь-трава”!

Вечерами я ищу в Интернете всё новые и новые слова в гугл-переводчике – простодушном помощнике безъязыких влюбленных. Мама говорит мне в скайпе, что очень соскучилась. “Горшки” – в полном порядке, клеродендрум всё никак не отцветает, “тебя ждет”. В почтовом ящике тридцать писем от Олега, в каждом – ссылка на видео или полезную статью. Дуня перевела мне деньги за проданные “Гиацинты” – их хватит на один мизинчик статуэтки Джереми. Ленка ходила с какой-то своей подружкой в оперный театр на прогон “Травиаты” – самое лучшее, призналась дочь, это когда режиссер завопил на артистов:

– Еще раз, с третьей цифры!

И даже те, кто к тому времени умер, безропотно вскочили на ноги – и снова начали петь!

Вот и я здесь тоже пою – в мыслях перебираю цитаты из старых песен исчезнувших групп.

Чемодан набит под завязку— там подарки для Ленки, Олега и родителей, краски, сыр и куча ненужных вещей, которые меня заставила купить очнувшаяся после летаргии женщина. Я знаю, что эту женщину начнет клонить в сон уже в аэропорту, но пока что она не сдается и заставляет меня бродить по бутикам в последнее парижское утро – вместо того чтобы спокойно посидеть в нашем саду Розье с сигаретой. Раньше я не замечала, что этот сад – типичный hortus conclusus, только вместо монастырских стен в нем жилые дома. Антон и Джереми уже уехали. Джереми оставил мне свой номер телефона и адрес в Лондоне. Если я вдруг… Никакого “вдруг”, конечно же, не будет – все цветы рано или поздно отцветут, срезанные – завянут, а нарисованные, даст Бог, продадутся.

Надеюсь, что мы с Карой не опоздаем в аэропорт – заказали одно такси на двоих. Кара уже не кричит на меня, как раньше, и вообще, она очень милая женщина, хоть и напоминает порой свои коллажи. А впрочем, кто из нас не похож на свои работы? Разве что Джереми – та его статуэтка юна и прекрасна, и, разглядывая ее, можно было додумать всё то, что не было услышано.

Он показал мне эскизы вчера, перед отъездом – что ж, в отличие от меня Джереми не зря провел этот месяц в Париже. Он очень внимательно меня рассмотрел – и рассказал об этом бумаге, а в Лондоне расскажет вначале своей жене, потом гипсу, а затем и бронзе.

Его жена – художник-портретист с европейским именем (в обоих смыслах слова – ее зовут Луиза, и ее знают по всей Европе). У них две дочери, старшая – моя ровесница.

Как же это временами хорошо – плохо знать язык! Эмма Акимовна, где бы вы ни были, я торжествую. Я рада, что не смогла сказать Джереми о том, что хотела.

Большинство цветов нельзя пересаживать во время цветения.

В аэропорту мы с Карой расцелуемся – и неожиданно легко расстанемся. Каждый прыгнет в свою прежнюю жизнь, будто и не было этого месяца, Парижа и садов.

Сейчас я поставлю точку – и спущусь вниз. Жан-Франсуа будет сладко улыбаться нам (уже неинтересным, вчерашним) и прокручивать в уме список дел на завтра: уборка, отчет перед спонсорами, подготовка к встрече следующего десанта гостей – корейский фотограф, два немецких пейзажиста и граффитист из Дании. Уже доносятся дыхание новых историй, запахи свежих картин и ароматы цветов, которым пока что не пришло время распуститься.

Все-таки самые прекрасные сады – на картинах, а лучшие любовные истории – те, что не рассказаны до конца. Или же вовсе не начаты.