Но я сдерживаюсь — заставляю себя двигаться полегче. Хочу позволить вести ей. Открываю глаза и встречаюсь с яростным взглядом Ди. Она толкает свою грудь вверх и вниз — подталкивая меня вместе с ней — снова и снова.

Это чувство — Господи Боже — ничего более невероятного я никогда не ощущал.

Руки Ди спокойны, просто совершают скользящие движения, пока я вожу своими бедрами вперед и назад — медленно — вырабатывая терпимость. Затем я наклоняюсь вперед и ускоряюсь — мое дыхание становится быстрее, сердце пытается выскочить из груди.

Ди тяжело дышит подо мной.

— Возьми камеру, Мэтью. Я хочу видеть фотографии. Потом.

Я шиплю и рычу. Потом делаю то, что требует она. Хватаю камеру. И делаю снимки.

Клик, клик.

Но снимаю я не вид своего члена, скользящего между ее сочных грудей — это уже итак крепко засело у меня в голове до конца моих дней.

Клик, клик.

Это ее губы — приоткрытые от наслаждения. Клик.

Ее влажный, блуждающий язык. Клик.

Ее янтарные глаза, сверкающие напряжением… и доверием. Клик, клик, клик.

Этот образ я хочу увековечить. Вот что мне нужно сохранить.

Потому что потом — за пределами нашего страстного влечения и эротического действа — Долорес мне не доверят. Не совсем. Пока еще нет.

Она хочет. Она надеется, что я того стою. Но сомнения все еще сдерживают ее, защищающие ее сердце — не давая ей довериться мне полностью.

И это нормально. Я не знаю, что у нее за шрамы. Не знаю, что научило ее быть такой осторожной. Я подожду, пока она не будет готовой показать мне. Я буду стараться, чтобы убедить ее, что я один из немногих, кому она может довериться.

Потому что Долорес стоит того, чтобы ее ждали и ее добивались.

Но здесь — сейчас — тело Долорес уже верит тому, чего ее разум еще опасается. Что я никогда ее не обижу. Что я хочу ее — желаю ее — больше, чем любую другую женщину, что была до нее.

Что я буду лелеять каждую ее частичку — ее тело, ее разум… ее сердце — столько долго, сколько она мне позволит.

Музыка звучит. А слова певца резонируют.

This is my kingdom come.

This is my kingdom come.

Мой член мягко скользит между ее грудями в чувственном ровном ритме. Потом Ди поднимает голову. Она наклоняется вперед и обхватывает меня губами, вбирая меня в свой рот столько, сколько она может — всасывая сильно.

И это такое фантастическое ощущение, клянусь, я мог бы расплакаться.

Меня пронизывает чистейший натуральный экстаз. Со стоном произношу ее имя, когда кончаю сильно и глубоко — из самой глубины своей сущности.

После того, как Ди проглатывает каждую каплю, она выпускает меня из своего рта. Потом озорно улыбается:

— Вот чего я хотела выпить.

Я падаю на бок, мои ноги держать меня больше не в состоянии. И я кое-как пытаюсь успокоить дыхание.

Минуту помолчав, Ди спрашивает:

— Я тебя убила?

Я усмехаюсь.

— Черт, почти. Это было определенно намного лучше, чем я представлял себе рай.

Притягиваю ее к себе, прижимая к своей груди. Наша кожа скользкая, такая влажная прекрасная.

— Это было замечательно.

— Да, я знаю, — хохочет она.

— Но будет еще лучше.

Она поднимает на меня глаза.

— Правда?

Я улыбаюсь и киваю.

— Правда. Потому что…

Я поднимаю ее и проскальзываю под одной ее ногой, чтобы она села на мою грудь верхом. А ее сладкая киска в нескольких сантиметрах от моего рта.

Потом даю ей камеру

— …сейчас твоя очередь.

ГЛАВА 13

В те выходные Ди остается у меня.

В субботу, я беру ее с собой в спортзал. С ума можно было сойти от ее вида в моих подвернутых боксерских трусах, спортивном бра и перчатках. Она сделала парочку ударов по пневматической груше и была уверена, что она была сломана, но я показал ей, что сделать это намного сложнее, чем кажется.

К тому времени, как нам уходить, Долорес гордилась собой — практически, также сильно, как я гордился ей. Она не шибко справлялась со своей грушей, но делала это намного быстрее, чем все новички.

Затем наступает воскресное утро.

Я просыпаюсь от того, что кто-то шепотом ругается — такой скрежущий, совсем не тихий звук, который раздражает так, будто по стеклу скребут чертовым ногтем.

— Нет, мам, Боже, он спит, не могла бы ты просто прекратить! Ладно — я разбужу его. Ладно!

В меня тыкают пальцем и толкают в плечо.

Я говорю себе, что это просто сон.

— Мэтью. Мэтью — проснись, моя мама хочет поговорить с тобой.

У меня открываются глаза. И я вижу, что Долорес совсем не шутит — она протягивает мне свой мобильник.

Родители меня любят — всегда любили. Но мое первое взаимодействие с ними обычно происходит не по телефону, в то время как я лежу в постели с их дочерью в шесть часов хренового утра.

Как-то это не очень удобно.

Я шепчу.

— Я не хочу говорить с твоей матерью.

— Да, уж, ты не один такой. Но она все названивает — просто поговори с ней, и мы ляжем спать дальше.

— Нет, — шиплю я. — Я — голый. И я не хочу разговаривать с твоей матерью с голой задницей.

Она закатывает глаза.

— Вообще-то, это чертов телефон, а не Skype, так что давай.

Она пихает мне телефон.

— Нет.

— Да.