Читаем Все оттенки грусти полностью

– Твой отец умер, когда тебе было тринадцать лет. Мать едва ли смотрит в твою сторону, а если и смотрит, то только потому, что ты не убрала оставленное ею дерьмо! Ты состояла в самых худших отношениях из возможных с самыми худшими из возможных гребаными людьми, которые относились к тебе как к дерьму с самого первого дня, и ты оставалась… Ты оставалась и стойко выдержала эти куски дерьма, которые никогда тебя не заслуживали, которые ломали тебя. Ты оставалась, потому что часть тебя хочет чувствовать, что ты что-то сделала правильно. Ты заставила что-то работать. Ты пыталась. Потому что если из взятых на себя обязательств не вышло ничего небезнадежного, то ты горела ни за что. Ты хочешь отношений с единственной оставшейся в живых родительницей, но она алкоголичка, как и твой отец. И часть тебя хочет держать дистанцию, потому что, если ты с ней сблизишься, ты ее потеряешь, как потеряла отца.

– Картер… – У меня пересохло в горле. Я плотно зажмурилась, чтобы глаза не жгло.

– И ты бегаешь за этими мужчинами, недоступными мужчинами, потому что часть тебя надеется, что они станут тебя ценить и тогда, только тогда ты почувствуешь, что чего-то стоишь.

Я закрыла лицо ладонями, оттолкнула от себя тарелку с едой, благодаря смотрящих сверху богов, что в ресторане, кроме нашего столика, было занято всего два.

Картер убрал одну из моих рук от лица и взял ее в свою, крепко сжал.

– Покажи мне твои эмоции, пожалуйста. Покажи мне себя настоящую. Я не думаю, что ты ее показываешь в достаточной степени.

И я так и сделала.

Я плакала, удерживая взгляд Картера.

Я плакала, позволяя его словам литься каскадом, заливая мое тело и касаясь частей моей души, которые старались глотнуть воздуха.

Я плакала, позволяя себе плакать, зная, что плач – это решение, а не признак слабости.

Я слишком долго была слабой.

Я никогда не продвинусь вперед, если застряну в прошлом.

Через десять минут тишины Картер потер большим пальцем мою кожу и передал мне царапающую коричневую салфетку. Слезы высохли у меня на лице.

– Кому нужен психотерапевт, если у меня есть ты? – рассмеялась я, сморкаясь.

Он закатил глаза.

– У меня нет лицензии.

Я снова подтянула к себе тарелку с хлебными палочками, мне было плевать, видит ли кто-то, как я ем, и впилась зубами в хрустящий слой.

– Я думаю, что для тебя это было бы хорошей карьерой. Я стала бы твоей первой пациенткой.

Он покачал головой, чокнулся с моим стаканом и сказал:

– Ешь свою гребаную хлебную палочку.

Четвертый курс,

двадцать восьмая неделя – настоящее время

Она уселась в другой части аудитории.

Она не села со мной.

Я неотрывно смотрел на нее.

Она видела, как я смотрю, не могла не увидеть. Я смотрел так, чтобы это было заметно.

Затем семинар закончился.

Она ушла.

Только ее глаза попрощались.

О, Блю…

Что я наделал?

Четвертый курс,

двадцать девятая неделя – настоящее время

Еще одно занятие до окончания учебного года.

Еще одно занятие, на котором я должна притворяться, что Джейса не существует.

Притворяться, что его нет внутри у меня.

Притворяться, что его прикосновение не ощущалось на моей коже на протяжении многих дней после того, как он держал меня в объятиях.

Притворяться, что он ничего не значит.

Когда он значил все.

У нас не было контакта на протяжении многих недель.

По ощущениям – месяцев.

Его присутствие давило.

Как только профессор Флауэрс объявила, что курс закончен, двадцать с чем-то студентов, с которыми я так и не удосужилась познакомиться, закричали от радости.

Я часто завидовала этому чувству, зная, что никогда не испытывала его так, как следовало бы.

Я была молодой девушкой, свободной от ответственности, с наследством, оставленным умершим отцом. Оно лежало на моем банковском счете – но все равно я не испытывала ничего.

Я наконец поеду в Париж.

Ничего.

Мне не нужно беспокоиться из-за университета.

Ничего.

Мы с Джейсом больше никогда не увидим друг друга.

Все.

Я вышла из сто шестнадцатой аудитории, молча в последний раз прощаясь со зданием, в которое больше никогда не ступлю ни ногой, и тут кто-то внезапно схватил меня за руку.

Я знала, что это он, до того, как повернула голову.

Я слишком много раз искала удовольствие, которое давало его прикосновение.

– Ты не находишь, что это становится несколько драматично? – Его слова прозвучали резко и холодно, но под ними скрывались уязвимость и отчаяние. Это была последняя попытка исправить испорченное.

Я собралась с духом, чтобы ответить:

– Я же сказала тебе, что между нами все кончено.

– Между нами все кончалось миллион раз, и ты никогда не избегала меня по несколько недель, как сейчас.

В его глазах вспыхнула искренность, он молча умолял меня что-то предпринять. Но я устала что-то предпринимать. Я устала делать все, говорить все.

Если приходится бегать за кем-то, кто изначально тебя не хотел, это изматывает.