Читаем Время вестников полностью

Привалившись плечом к холодной стене, подле окна в одиночестве стоял мрачный Хайме, безучастно созерцая далекий горизонт. Его милость Ангерран валялся на лежаке, уложив ноги в потертых сапогах на низкую спинку, и, казалось, спал.

— Тедди! — окликнул Казаков. — Кончил бы ты жрать.

— Се есть гармонии рецепт простой: в счастливые часы, свободные от битвы, я укрепляю тело сытною едой — иль дух креплю горячею молитвой, — продекламировал шевалье, назидательно уставив в потолок обглоданную кость.

— Талант! — восхитился барон де Шательро. — Сам сочинил?!

Тедди помотал головой и показал костью на Нерио. Итальянец в ответ привстал и вежливо поклонился, взяв притом сложный аккорд на струнах виолы.

— Тогда неинтересно, — буркнул Серж, слез со своего лежака и пошел к Хайме.

— Все по-прежнему. Крутятся на месте, ближе не суются, — сказал он, имея в виду корабли. — Ждем-пождем у моря погоды.

Хайме отворотил наконец свой гордый профиль от заоконных далей и обратил внимание на собеседника. Нехороший был взгляд у Транкавеля, прицельный, оценивающий. Казаков моментально пожалел, что полез с беседой. «Вот сейчас скажет: есть, мол, одно дельце, но только между нами, — подумал он. — И проистекут из этого междусобойчика неприятности многие…»

— Серж, — негромко и с оглядкой сказал Хайме. — Нам надо поговорить. Но так, чтоб никто не слышал. Только ты и я, понятно?

Казаков состроил горестную гримасу.

— Так и знал, — вздохнул он. — Прогуляемся на стену? Для вящего уединения?

— Не обязательно. Здесь полно чужих ушей, но большинство слышит лишь самое себя. Просто говори потише.

— Ладно. И что там у тебя… Хотя постой, сам угадаю. Тебе наскучило в здешних гостях. Собираешься уйти не прощаясь?

Хайме задрал бровь и поинтересовался на полном серьезе:

— Умеешь читать чужие мысли?

— Боже упаси, — хмыкнул Серж. — Колдовство, мой юный друг, это твоя привилегия. Мы люди простые, таким тонкостям не обучены… Наша сила в логике. Ну сам подумай: о чем еще могут секретничать двое заключенных?

— И верно. — На губах Транкавеля появилось слабое и мимолетное подобие улыбки. — Но мне нужна твоя помощь. Видишь ли, было бы крайне невежливо уйти одному. Хочу прихватить с собой Беренгарию, но одному мне не справиться. Поможешь?

К чести барона де Шательро, он не только не заорал в голос сакраментальное «Что-о?!», но даже не слишком изменился в лице.

— Ты будешь смеяться, но чего-то в этом роде я и ожидал, — пробормотал он. — Смотрю вот на нашу компанию, цвет, так сказать, крестоносного рыцарства, и все думаю: интересно, хоть кто-нибудь вспомнит, что мы к Беренгарии приставлены не красоты ради, а вроде как королевская охрана? Ведь никто даже не предложил…

— Не в том дело, Серж, — быстро перебил младший Транкавель. — Они не предлагают, потому что не видят беды. Да, думают они, королева Беренгария попала в лапы Комнина, но ведь не по нашей вине, а по прихоти судьбы, благодаря слепому буйству стихии. Что мы могли сделать в виду лимассольской цитадели, на тонущем корабле? Предпочесть, вместе с Беренгарией, героическую гибель позорному плену? Вздор. Даже такой тупица, как Ричард Львиное Сердце, должен это понимать и не станет сильно гневаться на свитских. Деспот Исаак Комнин — темная лошадка, однако не иноверец, не безумец, с ним можно договориться. Значит, никакой серьезной опасности ни нам, ни Беренгарии не грозит. Посидит немного под замком, пока венценосные договариваются об условиях перемирия, и вернется к муженьку с почетом, в целости и сохранности… То есть это они так думают. Но они, боюсь, ошибаются.

— Вообще-то пока все, что я слышу, звучит вполне логично, — вставил Казаков. — Сомневаюсь я, чтобы здешний правитель причинил Беренгарии хоть какой-то вред. А на гнев или милость короля Ричарда лично мне, в сущности, плевать.

— Не советую слишком часто хвалиться последним обстоятельством, — бледно улыбнулся Хайме. — Да, с виду все разумно. Я и сам так думал… до вчерашнего дня. Пока не выступил Оливье со своими речами о «пылком чувстве» и «дьявольском промысле». И вот тогда я заметил… — он невольно покосился на безмятежно дрыхнущего Ангеррана де Фуа. — Ты разве не видел этого? Ты ведь стоял рядом?

— Чего именно? Ухмылку де Фуа? И что в ней особенного? Оливье молол возвышенную чепуху. Старик с ним спорить не стал, но физиономия у него сделалась, верно, ехиднейшая. Так и моя небось выглядела ничуть не лучше…

— Не так громко, и обойдемся без имен. Серж, ты, как и все они, только смотришь. А я вижу. Поверь мне, тут дело нечисто. Не знаю, какую игру затеял твой патрон и что ему известно, но он не просто спокоен за нынешнее положение дел — он им доволен. А если этот человек чем-то доволен, добра не жди. Поджог в Мессине помнишь? Помнишь, как ты поджигателей допрашивал? Вот так же он и тогда ухмылялся…

Казаков откровенно почесал в затылке. Надо признать, пущенная Транкавелем «пуля» легла в цель отменно точно — Сергею немедленно припомнился и достопамятный допрос, и последующая беседа «по душам» с интриганом-работодателем, и предостережение Гунтера. Но все же, все же…