— Но ведь о Пасхальных событиях писали многие авторы, — растерянно сказала Беренгария. — Апокрифы, не вошедшие в свод Евангелий, общеизвестны, они хранятся в монастырях и библиотеках университетов. Евангелие от Фомы, от Вениамина… Почему бы не появиться благовести от Марии Магдалины, забытой последующими поколениями? Я не понимаю, отчего ваша семья делает из этого столь ужасную тайну? Можно было бы отдать копию епископу Безье или переслать рукопись в Рим…

Хайме ошеломленно посмотрел на принцессу, и его внезапно разобрал нервный смех.

— В Рим? Епископу? Хвала Господу, ты ни разу не видела этих страниц, а я знаю их наизусть! Да за одну страничку Книги, попавшуюся на глаза святейшему папе, Ренн-ле-Шато сравняли бы с землей, а всех моих родных покидали в огонь! Если верить Книге…

Хайме запнулся, не в силах продолжать дальше.

— И что же произойдет, если ей поверить?

— «Я же, Мария, и Марфа, сестра моя, и Лазарь, брат мой, узрели берега Массилии[9]. С нами же на корабле были Иисус, Иосиф и Иоанн, сыновья Божии, от моего чрева рожденные». Понимаешь? Эту тайну не знает никто, кроме нашей семьи. Я сейчас прочитал тебе один из стихов Книги Магдалины или того, что мы полагаем Книгой Магдалины. Там написано: Господь наш, пребывая в Кане Галилейской, что упоминается у Иоанна[10], женился на Марии Магдалине. И у них были дети.

— Сумасбродство и ересь! — вскричала Беренгария и рывком поднялась с кресла. — Можно придумать все, что угодно, но такое?!.

— Я же говорил — ты возмутишься, — сокрушенно вздохнул Хайме. — Но ты если согласилась принять мою исповедь, слушай до конца и не делай слишком поспешных выводов. Эта тайна, запрещенная церковью, хранится только у нас, у Транкавелей. Признаться, сейчас никто не может сказать, истинны ли стихи предполагаемого Евангелия от Магдалины или Книга сплошь лжива. Дело в другом — сейчас ты слушаешь меня и не веришь. Но любой человек, читавший Книгу, верил сразу и безоговорочно. Каждый, пойми. Все мои родственники, отец Ансельмо, наш библиотекарь, все предыдущие поколения Транкавелей и Плантаров — все верили. Каждый верил. Книга, пусть даже переписанная, обладает каким-то странным волшебством. Она заставляет людей считать, что все изложенное на ее страницах — непреложная, Божественная истина. Мы были ее Хранителями почти тысячу двести лет. И только сейчас решились действовать, потому что время пришло.

— Постой, постой! — Беренгария приложила пальцы к вискам и быстро прошлась по комнате. — Столь… неожиданный апокриф, конечно, интересен с точки зрения истории церкви или истории ересей. Но при чем здесь твоя семья? Хранители тайны — это, конечно, чудесно, но одно наличие в вашей библиотеке апокрифического Евангелия не объясняет способности твоего старшего брата к волшбе или твои собственные умения — ты останавливаешь самых злых собак, никого и ничего не боишься, уверен в себе, как… как король. Я же видела, как Ренн-ле-Шато слушается тебя. Живой замок, вырастающий из корней немыслимой древности, не привыкший обращать внимание на копошение двуногих букашек, почему-то повинуется слову человека! Этот ваш Лоррейн-предсказатель, то ли эльф, то ли демон, относится к тебе уважительно, я сама слышала. Всех вас, тебя, твоих братьев, даже младшую сестру, окружает некое сияние, у кого ярче, у кого темнее — сияние нездешнее, не принадлежащее земле. Кто вы?

— Ну… — Хайме запнулся. — Ты не сумела связать все только что перечисленное с Книгой хотя бы потому, что не читала дальнейшего. Отец, граф Бертран, всегда учил меня: «Транкавели не только Хранители, но и Наследники».

— То есть? — раскрыла рот Беренгария. — Чьи? Меровингов?

— Да, Меровингов. А Меровинги полагают себя наследниками и прямыми потомками человека… Человека, который сделал для этого мира больше, чем кто-либо иной.

Беренгария машинально покосилась на распятие.

— Да, ты правильно угадала Его имя…

Люди и маски — V

О том, как Сергей Казаков отказался прижиться в XII веке

Большинство бед мира — от пьянства. Тогда, почти три месяца назад, в нормандском лесу, Казаков понял эту нехитрую истину во всей ее философской глубине. Прочие беды напрямую проистекают от похмелья.

К концу третьей недели пребывания в лесу Казаков начал звереть. Или, если угодно, дичать. Безусловно, он продолжал старательно следить за собой, научился использовать золу костра в качестве стирального порошка, по три раза в день купался в озерце (даже в дождь). Надобности ежедневно бриться не возникло, ибо борода у него почти не росла — так, чуть-чуть жесткой черной щетинки на подбородке, которую можно убрать в два взмаха острым ножом.

Жизнь, однако, начинала терять смысл.