Читаем Время созидать полностью

Он увидел, как она улыбается – искренне, без налета былой отстраненности и строгости. Эта улыбка – человека, потерявшего все, кроме уверенности – пронзила Саадара. Она озаряла лицо Тильды, делая его таким прекрасным, что Саадар отводил взгляд. Он не верил, что эта улыбка – для него. Просто так.

И вот сам же все и испортил!

До зуда в ладонях хотелось сейчас пойти следом, остановить! Сказать.

Саадар сжал кулак – и сразу расслабил. Напридумывал, дурень – да и сам поверил, что все оно так и останется: дороги, костры, разговоры, молчание. Занятия с Ароном – как с собственным… сыном, да.

Чужие люди роднее иных близких стали – как? Маллар всемилостивый, за что ему такое – на старости-то лет?

Маллар только ухмыльнулся где-то рядом. И не такое, мол, бывает. Забыл разве?

Не забыл. И молитву обещал, чтобы все у них хорошо стало. Вот и пойдет, и помолится, раскрошит перед голубями ритуальное печенье, два раза ударит в колокол у статуи Хранящего. Чтобы легким был путь.

Саадар сам не заметил, как спустился по крутой лестнице в четыре сотни ступенек, каждую помянув недобрым словом. Протолкался через толпу паломников, которые шли, шли ему навстречу бесконечным потоком. Кто-то улыбался, кто-то недовольно хмурился, но никто и слова не сказал: праздник, не положены дурные слова.

А Саадар смотрел на всех этих нарядных и веселых людей, и такая тоска брала, хоть вой. От глупости всего, что с ним случилось за последние пятидневья. От глупости собственной – ну кто ж его тогда потянул-то наняться на стройку, какой такой бог заставил госпожу Элберт на него посмотреть и решить – кто знает, что решить!..

А делать-то теперь – что? Куда податься? Опять в Домар?

Может, и в Домар. Беглых там привечают. Или вот на север, в Сарру. Или в колонии уплыть – найти бы денег на корабль. А денег и так негусто, каждый грош на счету.

Подработать-то он сможет, крепкие руки везде нужны. Жил как-то сорок лет, землю топтал – и сейчас проживет. О себе и беспокоиться нечего – а от «серых» спрячется.

Кто бы о госпоже Элберт и сыне ее побеспокоился…

Подъемы и спуски, лестницы и мостики вконец утомили его. И когда казалось, что не найти уединенного местечка – он заметил вдруг вход в маленький храм, зажатый с двух сторон между беленых стен. Неприметный, скромный дом бога.

Саадар постоял перед входом, вглядываясь в туманный сумрак, пахнущий благовониями. Там трепетали огоньки и закручивался ароматный дым. Там кто-то играл на варгане, и от этого начинала кружиться голова.

Саадар осенил себя священным знаком: нарисовал в воздухе перечеркнутый линией круг, – и сделал шаг.

И как только шагнул он за выкрашенные в красное двери, задев плечом занавеску из деревянных бус, сразу ушла и боль в голове, и усталость.

Давно, ох, давно не был он в храме. Почти забыл, какими те бывают: круглый зал с нишами, в которых дремлют седые боги – воплощения Многоликого, посредине водоем, куда кидают монетки. Не такой богатый, конечно, как у госпожи Элберт. Интересно, восстановят ли тот?.. Да уж наверняка – Агорат немало денег вложил. Найдут другого мастера-архитектора. Может, Берту свезет? А может, явится снова Каффи. Говорили, они с министром дружбу водят. Как знать…

У стен горят свечи, и несколько служителей собрались в дальнем конце зала, в тенях. Старик-монах стоит на коленях перед Малларом Ведущим. Саадар тоже опускается на колени. Слова молитвы приходят не сразу, это исковерканные, полузабытые слова, те самые, что кричал, срывая голос, потом – мог только хрипеть, бормотать полушепотом, и – уже молча и безнадежно обращать к богу, который не слышал его в Рутене. А может – смеялся, не желая слышать.

«Услышишь сейчас?..»

Огонек свечи подмигивает, с треском выстреливает вверх длинной искрой.

«В трудах тяжких, во дни горя и во дни радости укрепи дух… Наполни светом твоим… Будь посохом в пути, будь парусом в океане… Уповаю на тебя и вручаю тебе жизнь мою, и сердце мое, и помыслы мои…»

Защити, прошу, защити их.

Огонек, как живой, трепещет, бьется, тени скрещиваются, как мечи.

Бабка говорила: хочешь совета у духов – спроси огонь. Огонь знает правильный путь, он подскажет.

– Прости, брат. – Саадар осторожно тронул за локоть старичка, молящегося рядом. Тот обернулся и посмотрел искоса. – Не откажи в добром деле. Напиши имена на табличках, а? Ты же грамотный?

– Чего? – Старик повернул к нему ухо, пошлепал губами.

– Грамотный ты?

Старик потряс лысеющей головой с тонкой коричневатой кожей в пятнах:

– Разумею грамоте. Ну?

– Напиши, прошу, отец. – Саадар протянул ему две тонкие деревянные дощечки, купленные по дороге. – Это для Многоликого. Чтобы он знал, понимаешь, за кого я молюсь.

Тот медленно кивнул. Тяжело встал, покачиваясь, отошел к возвышению, где стояли незажженные свечи, нашел там чернильницу и кисти.

– Ну и что писать? – прошамкал он, вернувшись.

– Тильда. Арон.

Старик оборачивается к нему ухом.

– Ну-ка, повтори, дружок, я не расслышал.

– Тильда и Арон.

Ее имя – звонкое и чистое, как весенняя капель. Саадар закрывает глаза – не думай, не надо, дурак!