Арон не знал, хотел ли он в монастырь. Да, в монастыре он будет в безопасности, у «серых» там нет власти. Тем более, там – родня, хотя дядюшку Рейнарта он в глаза не видал. Но «быть в безопасности» он и не хотел! Ему нравилось колдовать, ему нравилось, что сила подчиняется его воле, он нутром чуял, как делать правильно. Но огромный мир так тянул к себе! Можно ли будет потом, после того, как он закончит обучение, путешествовать?..

Что-то внутри отрицательно качало головой.

Скоро толпа на улицах поредела – они вышли на окраину и стали подниматься на холм извилистой каменистой дорогой, потом – бесконечно длинной лестницей. И чем выше они поднимались, тем острее Арон ощущал, что сегодня – действительно последний день, когда он видит маму и Саадара, и все это взаправду, не воображение, не игра. И ничего хорошего нет впереди. Совсем ничего – только вот эти бесчисленные ступени, о которые он спотыкался, цепляя башмаками выступы. Что с того, что его будут учить? Мысль, которая спряталась во время бегства через канализацию, вылезла, как чудище из зловонной дыры: что будет с мамой? А вдруг ее найдут и повесят?.. И Саадара…

Ширилась внутри липкая и холодная темнота.

Но лестница кончилась. Они оказались у запертых ворот, выкрашенных в красное.

А потом было долгое, ужасно долгое ожидание, и Арон уже думал, что так и помрет там, перед этими воротами, на жестких камнях, похожих на окаменевших драконов, и злость внутри подогревалась на медленном огне этого ожидания, которое все длилось и длилось. Отходить ему запретили, и он мог только рассматривать стены храма, оглядываться на маму и жалеть о том, что не остался с зингаро. Он бы делал какую угодно работу! Дядюшка Юджин учил его ходить за лошадьми, он бы мог…

Один раз из дверей вышло человек десять монахов с мисками для подаяний, они гуськом стали спускаться в город, но больше ничего интересного не происходило. Может, все же улучить момент – и сбежать?.. Но обещание держало его.

Несколько раз мама отходила, долго о чем-то разговаривала с человеком в красном, который появлялся из ворот. И когда она вернулась в очередной раз, то сказала коротко:

– Идем.

Ее рука была жесткой, а глаза влажно блестели.

– Ты дура! – сказал вдруг зло Саадар. – Пойдем в порт! Найдем корабль! Уплывем из этой сраной страны!

– Я должна. – Арон видел, как злится мама. Она дернула его за руку – пойдем, пойдем скорее! Но Арона что-то будто к земле прилепило. Вряд ли в монастыре он сыщет такого друга, как Саадар!..

Он вдруг наклонился, похлопал Арона по плечу, вручил ему нож, а потом так крепко стиснул в медвежьей хватке, что Арон чуть не задохнулся.

– Делай, делай, что должна! Давай, наплюй на всех, кому не все равно!.. – Он резко склонил голову, как делали раньше другие мужчины, приходившие к ней по делам. И вдруг пропал – Арон и не заметил, как он скрылся из виду.

– Мы больше не увидимся?.. – Арон обернулся к маме.

– Может быть, увидимся. Когда-нибудь.

Он никогда не слышал у мамы такого голоса, даже после того, как в их дом пришли «серые», даже после катакомб.

Их проводил еще один человек в красном, они прошли через сад, весь сухой и солнечный, через несколько двориков – с фонтанами и без, через арки, по галереям, по каким-то большим низким залам, и вдруг оказались в круглой комнате, где стояла лишь мраморная белая скамья. Со всех сторон на стенах были выложены мозаики – драконы скалили огромные жуткие зубастые пасти, били хвостами и крыльями и готовы были сожрать каждого, кто подойдет.

– Так это и есть эн-Арон? – тихий голос прошелся по комнате, как ветер. Арон вздрогнул, обернулся: у неприметной двери стоял молодой мужчина в алом балахоне.

– Верно.

Арон смотрел на мужчину и ждал.

Потом взглянул на маму – она стояла в столбе льющегося откуда-то сверху света. Свет падал на руки и плечи. Над ее головой кружились яркие пылинки.

– Госпожа, я хочу поговорить с вами наедине, – холодный голос ударился о холодные стены.

Мама вдруг наклонилась и поцеловала Арона в щеку – так нежно, невесомо, осторожно и мучительно, что Арон вытянулся в струну, чтобы не заплакать.

– Прощай.

Ее пальцы были ледяными, когда она обнимала Арона, и Арон запомнил это. Запомнил ее лицо – не суровое и не усталое, а как тогда, когда она спала, а он воровал ключи – красивое и очень печальное.

Ее взгляд осветил всю душу, и Арон не выдержал, заплакал, отвернулся, уткнув лицо в грязный рукав. А мама повернулась и быстро пошла за человеком в красном, и дверь за ней захлопнулась так, будто грянуло над ухом из пушки.

11

Глупое вышло с госпожой Элберт прощание, быстрое, скомканное. Саадар и сам не понял, как так получилось, ведь заранее слова готовил, думал – скажет. И сказал совсем не то.

И она ничего не ответила, кроме «спасибо» да «прощай». А Саадар смотрел ей вслед – как в первый раз.

Но в первый раз он увидел бесконечно усталую женщину, которая – как незажженный фонарь. Тронешь – и руку отдернешь, до того холод железа обжигает, как на морозе.

А потом, когда шли до Оррими, она как будто стала отогреваться. Очень медленно, боясь подойти слишком близко к теплу.