В Оррими Саадар сказал ей, что сам уйдет, если она попросит. Она не попросила. Когда-то – кажется, так давно! – между ними протянулся шаткий мостик доверия, крепнущий с каждым днем. Но сейчас Тильда боялась на нем оступиться.

– Я не понимаю, зачем мы тебе с сыном. – Слезы подступали к горлу, душили, не давали вздохнуть.

Саадар подошел сзади, закрывая от ветра.

– Любить и беречь, – просто ответил он. – Почему ты постоянно ждешь от других только беды?

Она не ответила. Отвернулась. Закусила губу.

– Ты поэтому так несчастлива, – продолжил Саадар. – Хватит. Остановись.

Голова закружилась. Он стоял рядом, и его одежда пахла можжевеловым дымом. Укрывал руками от ветра, как укрывает родной дом, стал стенами и порогом, и очагом, что согревает в зимнюю стужу.

Саадар наклонился и шепнул ей тихо и просто – как будто попросил передать кусок хлеба, а потом коснулся губами темени:

– Ты меня починила.

Время стучало кровью в висках, и дыхание сбилось.

– Я…

Голос ослаб. Но что-то горячее, ясное и яркое растапливало страх, и страх уходил, съеживался от горячих солнечных лучей.

– «Вот рука моя, возьми ее в руку свою; вот сердце мое, положи на него печать свою…» – Тильда не успела договорить, как Саадар вдруг обнял ее и поцеловал.

В спину впилась какая-то деревяшка, и сначала она ничего не поняла. А потом ответила – неумело, несмело, неловко.

А когда этот долгий поцелуй закончился, они остались стоять пораженные, ошарашенные, будто их только что накрыло огромным валом воды, и они остались живы.

– Ну, теперь мы в расчете, – улыбнулся он. – За твое спасение.

Тильда рассмеялась – хрипловато и взволнованно.

Щеки горели от смущения, от неловкости, от неисправимой собственной глупости – и оттого, что Саадар на нее смотрел и улыбался, и видно было, что он счастлив – здесь, в этом трудном плаванье, среди неустроенности – счастлив, как влюбленный школяр.

Саадар провел ладонью по ее щеке, вытирая слезы. Его шершавые загрубевшие пальцы чуть царапали кожу.

Раньше Тильде казалось, что ей не дано познать никакой другой радости, кроме радости созидания, упоения работой. Бороться, идти до конца к цели, невзирая на преграды – это ли не казалось правильным, логичным? Но жизнь показала ей, что для всего есть свое время – разрушать и строить, ненавидеть и любить, и возделывать свой сад.

Она уткнулась лбом в широкую грудь Саадара и прошептала едва слышно:

– Спасибо.

24

– История была такая: однажды стою я на вахте, вечером уже, седьмую склянку после обеда бьют. Жрать охота до смерти. И вот стою я, смотрю в море – и парус вижу. Это у острова Далонга было…

Арон вдохнул поглубже и замер: что дальше?

Они сидели за столом в тесном кубрике – он, Ник и матрос по имени Нэйт. Нэйт был брит наголо, и весь череп у него разукрашен татуировками – неприличными. Татуировки Арон рассматривал украдкой и очень надеялся, что не краснеет при виде расставленных ног какой-то голой девчонки прямо над ухом Нэйта. В этом ухе покачивалась приметная серьга – то самое, что рисуют куском кирпича на стенах.

Арон решил, что обязательно купит себе такую же – разумеется, когда уплывет в море на остров Удачный к пиратам.

– Напомни-ка, эт когда было? – спросил кто-то из-за спины Нэйта. Тот поскреб затылок:

– Ну, лет двадцать, можа. Я тогда только из юнг вышел. Только нанялся на «Чайку».

К ним постепенно подтягивались не занятые работой матросы, которым тоже хотелось послушать, хотя Арон мог зуб дать, что Нэйт частенько эту историю повторяет.

– Как положено, говорю боцману – глянь, парус, можа, не наш. Можа, пиратский. Сигнал даем – никакого ответа. Ну с пиратами оно и ясно. А потом Рэй смотрит – и говорит: дрейфуют они, катроп разберет отчего. Капитаном у нас тогда Морти Хогг был. С пиратами связываться он не хотел. Мы тогда везли… уж и не припомню, что. Ну мы ждем – и ничего. Тогда Морти говорит: берите, ребята, шлюпку и плывите смотреть. Нас с Рэем, боцмана и еще троих ребят послал. Мы, значится, пистолеты взяли, палаши, ножи, вооружились, а нас пообещали прикрыть, если что. Мы плывем, а я Рэю говорю: «Неладно там». И видно, что те трое ссут еще похлеще моего. Слышу – молятся. Я им и сказал, чтобы заткнулись. Бесит же! Подплыли – тихо, как в могиле. Зацепились, полезли на борт. А там – краб меня за ногу! Никого! Вообще. Пустая, катроп ее дери, палуба! Люки все открыты, двери тож. В трюме вода мне по самую задницу. Мы там все обошли, во все трюмы залезли! Груз целехонек, эти ребята ром везли, значится. Но кубрики пустые! Кают-компания тоже, мостик – все! В каюте лекаря ихнего сумка с инструментами, в каюте штурмана карты, значится, на столе. И лампа непогашенная.

Нэйт замолчал. Криво ухмыльнулся, показывая сверкающий в полутьме серебряный зуб. И все замерли – ждали, когда он продолжит.