Читаем Время и книги полностью

На фрегате «Соединенные Штаты» самым большим другом Мелвилла был английский матрос Джейк Чейз, «рослый и хорошо сложенный, с ясным, открытым взглядом, красивым, высоким лбом и густой коричневатой бородкой». «Благоразумие этого человека и его доброжелательность бросались в глаза, – писал Мелвилл в «Белом бушлате», – так что тот, кому он не нравился, должен был во всеуслышание объявить себя плутом»; и дальше: «Куда бы ни несли тебя сейчас синие волны, дорогой Джек, пусть пребудет с тобой моя любовь, и да благословит тебя Господь на твоем пути». Такая нежность редко встречается у Мелвилла! Этот матрос произвел такое глубокое впечатление на Мелвилла, что тот посвятил ему повесть «Билли Бадд», которую закончил за три месяца до смерти, случившейся пятьдесят лет спустя. Главное в повести – потрясающая красота героя, заставлявшая всех на корабле его любить, и это косвенным образом приводит того к трагическому концу.

Я подробно остановился на этой черте характера Мелвилла, потому что, возможно, тут кроется его недовольство семейной жизнью, и перемена, озадачившая всех, кто проявлял к нему интерес, связана с сексуальной неудовлетворенностью. Я думаю, вероятнее всего, что он был высоконравственным человеком, но кто знает, какие инстинкты, – возможно, даже неосознанные, а если осознанные, то гневно подавляемые и никуда, кроме воображения, не допускаемые, – кто знает, повторюсь я, какие инстинк ты могут поселиться в душе человека и насколько сокрушительно могут они повлиять на его личность?

Были предположения, что эксцентричные изменения в характере Мелвилла, превратившие автора «Тайпи» в автора «Моби Дика», связаны с приступами безумия. Но поклонники яростно это отрицают, словно в таких вещах есть что-то постыдное; хотя психические расстройства не постыднее приступов желтухи. Во всяком случае, насколько я знаю, никто не видел заключений о подобном заболевании у Мелвилла, даже если они существуют. Есть также мнение, что на него глубоко подействовало интенсивное чтение после переезда из Лэнсингберга в Нью-Йорк, подействовало так сильно, что он стал другим человеком; однако мысль о том, что сэр Томас Браун[70] свел его с ума, подобно тому, как рыцарские романы свели с ума Дон Кихота, совершенно неубедительна. Слишком уж она наивна. Возможно, тайна раскроется, если отыщутся новые документы, но пока она не разгадана. Каким-то непостижимым образом в заурядном писателе проснулась гениальность.

Мелвилл всегда читал много, хотя и беспорядочно. Его явно тянуло к поэтам и прозаикам семнадцатого века; можно предположить, что он находил в них то, что больше всего соответствовало его смятенному разуму. Начальное образование он получил слабое и, как часто бывает в таких случаях, не до конца усвоил культуру, приобретенную в более поздние годы. Культура – не готовое платье, которое можно натянуть на себя, она скорее пища, которую постепенно поглощаешь, чтобы вырастить свою личность, подобно тому, как из еды формируется тело растущего мальчика. Культура – не украшение, декорирующее фразу, не повод похвастаться знаниями, это с трудом обретаемое средство обогатить душу.

Роберт Луис Стивенсон утверждал, что у Мелвилла нет слуха. Я же настаиваю на том, что, напротив, у него было чуткое ухо. Хотя его слог не всегда ровен и иногда хромает грамматика, но он обладает изумительным чувством ритма, и его предложения, какими бы длинными ни были, прекрасно уравновешены. Он любил возвышенные фразы, и величественная лексика, которую он использовал, помогала ему часто достигать подлинной красоты. Иногда подобная склонность приводит к тавтологии, вроде сочетания «тенистый полумрак», который значит то же самое, что и «тенистая тень»; но нельзя отрицать, что звучит это красиво. Иногда взор читателя останавливается на такой тавтологии, как «торопливая поспешность», только чтобы потом с благоговением обнаружить, что Мильтон писал: «Туда торопились они с радостной поспешностью». Иногда Мелвилл употребляет привычные слова неожиданным образом и часто добивается этим приемом приятного эффекта новизны; но даже, когда кажется, что он употребил их в неправильном значении, не стоит «с торопливой поспешностью» его упрекать, потому что у него, возможно, было полное право так поступить. Когда он говорит об излишних волосах, можно подумать, что речь идет о верхней губке девушки, где они и правда неуместны, а не о голове молодого человека, но посмотрите в словарь, и тогда вы увидите второе значение слова – не только «излишний», но и «обильный», и Мильтон (опять Мильтон!) писал о «роскошных локонах».