Читаем Время и книги полностью

Пересмотр взглядов не принес Толстому счастья. Он потерял друзей, стал причиной распрей в семье и внес разлад в отношения с женой. Его последователи укоряли писателя, что тот по-прежнему живет в роскоши, и он находил справедливыми эти укоры. В дневнике он писал: «Итак, я на семидесятом году жизни всей душой жажду покоя и уединения, пусть не полной гармонии, но чего-то лучшего, чем это вопиющее несоответствие между моей жизнью и убеждениями».

Здоровье Толстого ухудшалось. В течение следующих десяти лет он несколько раз болел, причем одна болезнь была настолько серьезна, что он чуть не умер. Горький, который видел Толстого в этот период, пишет, что это был очень худой, маленький и седой человек с проницательными глазами и острым взглядом. Лицо в глубоких морщинах заканчивалось длинной седой клочковатой бородой. Он был уже восьмидесятилетний старец. Прошел год, прошел другой. Толстому исполнилось восемьдесят два. Он быстро угасал, и было ясно, что ему осталось жить несколько месяцев. Но и они были отравлены отвратительными ссорами. Чертков, который, очевидно, не совсем разделял толстовский взгляд о безнравственности собственности, купил имение по соседству с Ясной Поляной, что упростило их общение. Теперь он настаивал, чтобы Толстой добился исполнения своего желания – после его смерти все его произведения должны быть переданы в общественную собственность. Графиня была глубоко возмущена тем, что может потерять контроль над романами, переданными ей двадцать пять лет назад. Давняя вражда между ней и Чертковым перешла в открытую войну. Все дети, за исключением младшей дочери Александры, находившейся под сильным влиянием Черткова, были на стороне матери; они не собирались вести ту жизнь, какой ждал от них отец, и хотя он разделил между ними семейные владения, не видели причин, почему им следует отказываться от тех больших денег, которые приносили его сочинения. Вопреки семейному нажиму Толстой написал завещание, в котором передавал права на свои книги народу, и заявлял также, что все существующие на момент его смерти рукописи должны быть отданы Черткову для передачи тем, кто хотел бы их напечатать. Но такое завещание можно было оспорить, и Чертков уговорил Толстого составить еще одно завещание. Свидетелей тайком привели в дом, чтобы графиня не догадалась, в чем дело, и Толстой, уединившись в кабинете, своей рукой переписал документ. В новом завещании все права переходили к Александре, которую Чертков предложил в качестве номинального собственника, сдержанно объяснив впоследствии свой поступок: «Я не сомневался, что жене и детям Толстого не понравится, если официальным наследником станет не член семьи». Звучит правдоподобно, если учесть, что такое завещание лишало их главного источника существования. Но и это завещание не удовлетворило Черткова, и он составил еще одно, которое Толстой переписал, сидя на пне в лесу вблизи дома Черткова. По этому завещанию все рукописи отходили к Черткову.

Страсти кипели и вокруг дневников Толстого последних лет. Муж и жена в течение долгого времени вели дневники, и было заведено, что каждый имеет право читать дневник другого, когда захочет. Неудачное соглашение: ведь недовольство признаниями того, чей дневник читаешь, приводило к встречным контробвинениям. Ранние дневники хранились у Сони, но дневники последних десяти лет Толстой передал Черткову. Графиня вознамерилась вернуть дневники – частично потому, что их можно было выгодно издать, но больше из-за того, что Толстой откровенно рассказывал там об их разногласиях, и она не хотела, чтобы все об этом узнали. Она послала к Черткову человека с требованием вернуть дневники. Он отказался. Тогда она стала угрожать, что в случае их невозвращения отравится или утопится, и Толстой, потрясенный устроенной ей сценой, забрал дневники у Черткова и поместил в банк. Чертков написал ему письмо, о котором Толстой отозвался в дневнике так: «Я получил от Черткова письмо, полное упреков и обвинений. Они рвут меня на части. Иногда мне приходит в голову мысль уйти от них всех как можно дальше».