Гете уже задолго до того вывел свой портрет в первой книге «Страданий юного Вертера», а также в двух пьесах – «Гец фон Берлихинген» и «Клавиго». Всем трем персонажам, как и Вильгельму, недостает силы воли. Они слабохарактерны, они рабы своих чувств. Остается заключить, что эти пороки Гете видел в самом себе. Он наделил Вильгельма собственными стремлениями, мыслями, чувствами и привычками. Гете любил декламировать свои стихи – любит и Вильгельм. Гете имел обыкновение глубоко изучать заинтересовавшие его предметы – таков же и герой. Гете дал ему свой темперамент, свои идеалы, свое желание совершенствоваться, любовь к искусству, свой поэтический дар и уязвимость перед женскими чарами. Вильгельм так же непостоянен, ему так же недостает упорства, он подвержен влиянию всех и каждого. Нельзя не признать, что порой с Вильгельмом нужно немалое терпение, чтобы не выйти из себя. И, как очень часто бывает, если автор – сам герой произведения, действует не столько он, сколько окружающие, в результате он остается в тени других персонажей, выписанных более объективно.

6

Вильгельм наконец выздоравливает и, все еще желая стать актером, направляется вместе с Миньоной и арфистом с Гамбург, где его приятель Зерло управляет театром. В Гамбурге Вильгельм получает письмо от Вернера-младшего, из которого узнает о смерти отца.

Вернер предлагает Вильгельму вложить деньги в общее дело, которым бы тот управлял. Мейстер отказывается. Его ответное письмо вызывает у Вернера определенное беспокойство. Я процитирую наиболее важные места.

«Достичь полного развития самого себя, такого, каков я есть, – вот что с юных лет было моей целью, моей смутной мечтой. Не знаю, как в других странах, но в Германии только дворянину доступно некое всестороннее, я сказал бы, всецело личное развитие. Бюргер может приобрести заслуги и в лучшем случае образовать свой ум; но личность свою он утрачивает, как бы он ни исхищрялся. Дворянин, поскольку он общается со знатнейшими вельможами, сам усваивает вельможные манеры, а так как перед ним распахнуты все двери, манеры эти входят у него в плоть и кровь, а так как осанка и вся его персона отличают его при дворе и в армии, то немудрено, что он кичится ими и не скрывает этого. Своего рода величавая грация в обыденных делах, беспечное изящество в делах серьезных и важных вполне пристали ему, показывая, что он нигде и никогда не теряет равновесия. Он – лицо общественное, и чем лучше выработаны его жесты, чем звучнее голос, чем рассчитаннее и ровнее все его поведение, тем совершеннее он сам. Если же он одинаков с высшими и с низшими, с друзьями и родными, то упрекнуть его не в чем, и желать, чтобы он был другим, не приходится. Пускай он холоден, зато рассудителен; пускай неискренен, зато умен. Раз в любую минуту он способен владеть собой, значит, больше нечего от него и требовать, а все прочие способности, талант, богатство только лишь добавления».

Я опущу три абзаца. Далее в письме говорится: «А непреодолимо влечет меня именно к тому гармоническому развитию моих природных свойств, в котором мне отказано рождением. После того как мы с тобой расстались, я немалого добился путем телесных упражнений, в значительной степени поборол свою обычную застенчивость и умею держать себя с достаточным достоинством. Точно так же усовершенствовал я свой голос и свою речь и могу, не хвалясь, сказать, что встречаю одобрение в обществе. И наконец, не стану скрывать, что во мне день ото дня растет желание быть лицом общественным, действовать и преуспевать на широком поприще. Сюда относится тяготение мое к стихотворству и ко всему, с ним связанному, а также потребность развить свой ум и вкус, дабы, наслаждаясь тем, без чего я не могу обойтись, мало-помалу научиться находить хорошим лишь по-настоящему хорошее и прекрасным – по-настоящему прекрасное. Теперь ты видишь, что обрести все это для меня возможно только на театре и что единственно в этой стихии дано мне свободно вращаться и развиваться. На сцене человек образованный – такая же полноценная личность, как и представитель высшего класса; дух и тело при всяком труде должны идти нога в ногу, и здесь я так же могу и быть и казаться, как в любом другом месте».

Иными словами, посвящая себя сцене, бюргер, играющий роли великих и благородных особ, способен приобрести культуру и манеры, присущие знатным людям от рождения. Но это может означать и большее: поскольку мы существуем в мире, который есть лишь видимость реальности, для нас непостижимой, то нет разницы – играть ли роли на подмостках театра или же на сцене, которую мы столь нелепо называем настоящей жизнью.