Благодаря встрече с Деде история сестер Мирабаль открылась мне с новой стороны. День близился к вечеру, предзакатное небо давало необычайный свет, от которого краски сада становились все ярче, кресла-качалки постукивали по деревянному полу веранды. Деде – сестра, оставшаяся в живых, в модных черных брюках-кюлотах, ярко-розовой рубашке и очках в металлической оправе – рассказывала мне то одно, то другое громким, оптимистичным голосом, будто это было самым обычным делом – вспоминать своих сестер, убитых кровавым диктатором, и продолжать жить, попивая лимонад и рассказывая всем их историю. И тут я поняла, что это ее крест. В каком-то смысле она тоже была мученицей, ежедневно принося свою жизнь в жертву истории своих погибших сестер.

После этой встречи я решила раз и навсегда, что напишу роман о сестрах Мирабаль. Я поняла, что хочу показать их как живых женщин из плоти и крови, которые столкнулись с ужасающими испытаниями тех страшных лет. Я верила, что, только превратив их в реальных, живых людей, я смогу придать смысл их жизням в глазах всего мира.

Так началась моя погоня за Бабочками.

<p>Девочки Мирабаль</p>

О Джулии Альварес и ее романе «Время бабочек»

Русскоязычный интернет не дает однозначного ответа, как эту писательницу правильнее называть – Джулия или Хулия. И это не вопрос транскрипции, а свидетельство принадлежности к двум мирам и двум литературам – скорее, даже трем: американской, доминиканской и так называемой литературе латино. Джулия Альварес родилась в Нью-Йорке, но в доминиканской семье, в три месяца оказалась в Доминиканской Республике и жила там до десяти лет, когда ее отец оказался замешан в антиправительственном заговоре, и Альваресам пришлось бежать в США. Этот момент оказался ключевым для будущей поэтики Джулии Альварес: в довольно осознанном уже, но все же детстве она нырнула в иной язык и сформированную им непонятную реальность (трудно представить себе два места, более не похожих друг на друга, чем Нью-Йорк и Санто-Доминго). Показательно, что первый роман Альварес называется «Как девочки Гарсиа лишились акцента» (1991, в существующем русском переводе «Девочки Гарсиа»). Автобиографический текст, повествующий о четырех сестрах, сопровождается послесловием, в котором описано, как автор постепенно перемещается из сферы испанского языка – точнее, campuno, глубинного, «деревенского» доминиканского испанского, вовсе не пресловутого «языка Сервантеса» – в сферу английского: «Я приземлилась в этом языке. Я пришла в свой английский» (I had landed in language. I had come into my English).

И действительно: Альварес пишет не на спэнглише, а на английском, и англоязычные читатели никогда не обвиняли ее (в отличие от другого знаменитого автора-доминиканца Джуно Диаса), что ее книги написаны «непонятно». Ее проза – достижение американской словесности. Однако принадлежность той или иной национальной литературе определяется не только языком, что особенно справедливо в случае традиционно «пограничных», экстратерриториальных карибских культур, в частности кубинской, пуэрто-риканской и доминиканской. Идентичность Альварес, безусловно, в первую очередь доминиканская. А сочетание англоязычного творчества и испаноязычной идентичности как раз и обеспечивает автору место в орбите литературы латино – огромной части современного литературного поля США. В случае Альварес – не просто в орбите, а в каноне: начало ее творчества приходится на ранние 1990-е, именно тогда о литературе латино начинают говорить всерьез, и вместе с мексиканкой Сандрой Сиснерос и кубинкой Кристиной Гарсиа Джулия Альварес составляет тройку гранд-дам этого течения.