Читаем Время бабочек полностью

Он говорит, что после второго пастырского послания меры безопасности усилили.

Здесь нам, мол, даже безопаснее, чем на свободе, там бомбы взрываются и все такое.

Он пытается нас подбодрить.

Но неужели он действительно считает, что нам здесь безопаснее? Может, и да, все-таки он служит в гвардии и все такое. Но нас, политических, можно уничтожить просто так, без лишних разбирательств. Краткий визит в Сороковую – вот и все что требуется. Достаточно взглянуть на Флорентино и Папилина – но тут мне лучше остановиться. А то мне опять плохо будет.

Семнадцатое марта, четверг (56 дней)

Самое ужасное – это страх. Каждый раз, когда я слышу шаги по коридору или звук ключа в замке, мне хочется свернуться калачиком в углу, будто я раненое животное, и поскуливать, мечтая о безопасном месте. Но я знаю, что если сделаю это, то поддамся самой слабой части себя и во мне останется еще меньше человеческого. А это именно то, чего они хотят. Да, они хотят именно этого.

Восемнадцатое марта, пятница (57 дней)

Так приятно предавать свои мысли бумаге. Как будто на будущее, чтобы когда-нибудь держать отчет.

До этого я просто процарапывала палочки на стене контрабандным гвоздем. По одной палочке на каждый день, линия за неделю. Это был единственный доступный мне способ вести записи, помимо тех, что я вела у себя в голове, где все запоминала и хранила.

К примеру, день, когда мы здесь оказались.

Нас вели по коридору мимо мужских камер. Мы выглядели ужасно: грязные, непричесанные, опухшие от сна на жестком полу. Мужчины начали выкрикивать свои клички, чтобы сообщить нам, кто еще жив. (Мы отводили глаза, потому что все они были голыми.) Я внимательно прислушивалась, но так и не услышала: «Паломино vive![215]» Я стараюсь не думать об этом: мы не расслышали много имен, потому что охранники начали бить по решетке дубинками, заглушая крики мужчин. Тут Минерва запела национальный гимн, и его подхватили все: и мужчины, и женщины. За это ее отправили в карцер на неделю.

Остальные женщины-политзаключенные попали в камеру по размеру не больше маминых гостиной и столовой вместе взятых. Мы были потрясены, когда увидели, что нас ждут еще шестнадцать сокамерниц. Это были неполитические. Проститутки, воровки, убийцы – и это только те, кто рассказывал о себе.

Девятнадцатое марта, суббота (58 дней)

Три железные стены, укрепленные болтами, железные прутья вместо четвертой стены, железный потолок, цементный пол. Двадцать четыре железные койки, по двенадцать с каждой стороны, ведро, крошечная раковина под маленьким окном у самого потолка.

Добро пожаловать домой.

Мы находимся на третьем этаже (так нам кажется), в конце длинного коридора. Камера № 61 выходит на юг, на дорогу. Луч и еще несколько парней находятся в камере № 60 (рядом с постом надзирателей), а камера № 62 с другой стороны от нас предназначена для неполитических. Парни оттуда обожают грязные разговорчики через стену. Некоторые девушки ничего не имеют против, так что большинство из них заняли койки вдоль той стороны.

Двадцать четыре женщины едят, спят, пишут, учатся, пользуются ведром – и все это в комнате площадью двадцать пять на двадцать моих шагов. Я исходила ее вдоль и поперек много раз, можешь мне поверить. Штанга посередине комнаты очень кстати: мы вешаем на нее вещи и сушим полотенца, и она как бы делит комнату на две части. Хотя в таком ужасном месте теряешь стыд очень скоро.

У нас, политических, койки на восточной стороне, поэтому мы попросили остальных, чтобы юго-восточный угол был нашим. Минерва сказала, что, за исключением закрытых собраний, любая может присоединиться к нашим занятиям и обсуждениям, и многие так и сделали. Постоянными гостями у нас стали Магдалена, Кики, Америка и Миледи. Еще иногда приходит Динора, но обычно для того, чтобы нас покритиковать.