Все слышали «жизнь – борьба», но никто точно не знает, с какого момента она начинается. Софья довольно рано услышала удар боксерского гонга и включилась в бой так, что ее стали бояться: «Пробьет и откроет любую дверь», «Знает, чего ей надо», «Еврейка – они все такие». Расчетливый, трезвый взгляд на вещи пугал друзей, знакомых и однокурсников: она не будет гоняться за талантами, состоявшимися именами – сама всего добьется и сделает идеального, успешного мужа из любого, даже малопригодного материала. Тогда режиссерский факультет заканчивал студент из Румынии, ходили слухи, не оправдавшиеся потом, что он родственник генсека Чаушеску, Георги Поперси. Его дебютная короткометражка получила приз на небольшом, но известном молодежном фестивале. ВГИК бестолково шумел и завидовал, Поперси даже обещали полный метр на Мосфильме, говорили, это может быть совместная советско-румынская картина. Все складывалось: он национальный кадр, ему все пути открыты, к тому же шептали: «Умеет пить, с кем надо». Софья предложила Георги Поперси своей кинодраматургический текст на сорока двух страницах, который впоследствии оказался сценарием ее, с виду, успешной жизни. Сначала Софья писала и переписывала диалоги, эпизоды под молодого гениального режиссера, а потом сама показывала их мэтрам и пробивала, Георги пил и строил нужные связи – парочка стала неразлучна. Оставалось взять крепость под названием «печать в паспорте». Мероприятие несколько раз откладывалось, потом вообще зависло в воздухе, как разговор с врачом о выявленной злокачественной опухоли. В цыгана, как его за глаза звали во ВГИКе, было вложено столько сил, что Софья решила забеременеть и родить во что бы то ни стало. План в житейской истории не нов, но для каждой женщины это такое же радикальное решение, как русская рулетка: будь что будет! Гений цыган обиделся: «Все решила без меня… расчетливая еврейка, ты ставишь меня перед фактом… как же кино, искусство, наши планы побеждать!» За девять месяцев Софья много раз пожалела, что решила рожать, не бросила цыгана, не начала сначала с другим. Он появлялся в снятой на первый сценарный аванс квартире только пьяный и необузданный, раздевал ее, ставил в профиль и долго смотрел, составив длинные пальцы в кадр, на изгиб растущего от недели к неделе живота. Злость, не любовь держала ее. За девять месяцев Георги Поперси почувствовал, что интерес к нему «без Софы» немало ослаб, из «гения» его переместили в «талант», а затем – в «подающего надежды». И тут рождается двойня! Георги поздравляют, ему хотят дать снимать уже по-настоящему, не на словах – договор подписан, – уйти, бросить Софью с девочками невозможно. Он приходит в съемную квартиру, открывает дверь своим ключом. Софья лежит, только что покормила, одна девочка у одной груди, другая – у другой, они все трое такие беленькие, словно тонна тополиного пуха летает в кадре их будущего фильма. Его фильма! Солнце бьет сквозь занавески, тепло, даже немного душно, он смотрит на них и понимает – не уйти. Его взяли числом.

– Ну что?! – говорит Георги Поперси. – Новый народ народился – цыганжиды?!

Когда Филипп Решетников стал самостоятельной фигурой семьи Поперси, цыганжидов как целого народа не существовало, только обнявшись, тесно прижавшись друг к другу, как в утробе матери, сестры чувствовали единство крови: Лена – еврейка, вся в мать, жесткая, рациональная, без эмоциональных всплесков; Ольга – что с нее взять, цыганка, в отца – обманет и обманется, сама себе голову вскружит, увлечется, а потом все забудет, как и не было ничего.

Теперь Софья Адамовна уверена: с первого дня девочки были разными, даже по-разному сосали молоко из ее груди….

9

Решетников полагал, что его начальник неспроста самоотстранился от пиар-кампании по продвижению в мэры «телеграфного столба» – видимо, что-то знает, чего ему знать не положено: он вхож в «высокие кабинеты», Агентство часто получало выгодные заказы из-за этого. Он ценил Стаса за звериное чутье, звериную осторожность, иногда он набирал бешеный темп в работе – допоздна, с азартом, захлестывающая через края демократия: «Мы единая команда»; а иной раз кулаком по столу: «Я здесь решаю»! До выборов еще оставалось прилично – полгода, время есть, – но Решетников видел: Стаса не интересуют результат, полученные деньги, он даже почти не интересовался вопросом, только иногда спрашивал:

– Что ты там, с «настоящим мужиком», начал что-то делать? Он должен нас не забывать – мы все делаем, работа идет… Звони ему почаще.

Филипп звонил, даже съездил на три дня для изучения вопроса на месте, но в этот раз Филиппа Сергеевича Решетникова будто кто-то держал за фалды, не хотелось работать, не хотелось начинать.