Я держусь сейчас того взгляда, что мы не могли отказаться от попытки завоевать действительную свободу на международной арене путем строительства флота. На протяжении десятилетий, которые последуют за мировой войной, германскому народу придется, к сожалению, проделать обратный опыт и испытать, что значит зависеть от милости англо-саксов. Те же, кто полагают, что по своему характеру или вследствие задержки нашего исторического развития мы вообще неспособны к созданию морского могущества, а потому должны были с самого начала встать под британскую опеку, несомненно будут порицать тогдашнее направление моих мыслей. Если бы я не верил в великое будущее германского народа на земле, у меня бы не хватило силы построить для него флот. Возможно, что я и ошибался, но я все же убежден, что более осторожная и в то же время более деятельная политика обеспечила бы успех этой попытке завоевания свободы на международной арене. Даже в мировой войне мы имели достаточно возможностей удержать свои позиции (конечно, при другом руководстве). Если же флот строить не хотели, предпочитая следовать по пути, избранному в девяностых годах, то следовало добровольно ограничить развитие торговли и промышленности, вновь организовать эмиграцию и отказаться от наших заграничных интересов. В таком случае мы, по выражению Лихновского, предоставили бы поле деятельности «англо-саксам и сынам Иеговы», удовлетворившись своей старой славой соли земли, народа-удобрителя. Однако было и остается иллюзией думать, будто при отсутствии флота англичане помиловали бы нас и допустили бы дальнейшую экономическую экспансию Германии. В подобном случае они остановили бы нас еще раньше. В этом не мог сомневаться ни один человек, знающий англичан. Требования уничтожения Германии, раздававшиеся в английской публицистике девяностых годов, были не единственным признаком того, что неприятный, но бессильный немецкий конкурент будет разгромлен при первом удобном случае. Легковерный немец, который не сомневался в своем праве на экспансию во всем мире, связанную с повсеместным вытеснением английского влияния, не уяснил себе в достаточной мере чувства старого собственника, видевшего в нас непрошенного пришельца; к тому же у нас имелось весьма слабое представление о своеобразной структуре английского могущества и об его способности затравить германизм с помощью как духовных, так и материальных средств; лишь война раскрыла истину.

3

План создания германского линейного флота был составлен не в расчете на войну с Англией{50}. Было бы неуместно как политически, так и стратегически исходить из возможности нападения на Англию. До 1896 года, т.е. при Каприви, было распространено представление о том, что Англия есть морское дополнение Тройственного союза против Франции и России. Не было тогда основания и для подготовки оборонительных мероприятий против Англии. Разработанный весною 1895 года оперативный план имел ввиду войну на два фронта и в своих деталях базировался на нейтралитете Англии. Я исходил из той предпосылки, что война против Франции не должна быть крейсерской и что ее следует начать морским боем. Этот план был зародышем нашей программы строительства линейного флота; вследствие неожиданных угрожающих мероприятий британского флота в 1896 году и все более откровенной зависти наших торговых конкурентов эта программа должна была учесть появление рядом с французским фронтом также и английского.

После телеграммы Крюгеру англичане создали против нас летучую эскадру. Это внесло новые изменения в нашу судостроительную программу и заставило Штоша заострить свой план обороны против Англии, о чем он сказал мне в частном разговоре. Впрочем, первый официальный оперативный план войны с Англией был составлен адмиралтейством лишь в двадцатом веке.

Насколько маловероятной казалась раньше флоту английская угроза, насколько поглощены мы были подготовкой к войне на два фронта, показывает наше отношение к договору 1890 года, по которому мы получили Гельголанд в обмен на Занзибар и другие территории.

В письме к отцу, написанном в 1870 году и содержавшем набросок плана создания флота, я сам требовал приобретения Гельголанда. Но угроза использования его французской эскадрой, существовавшая еще в 1870 году, исчезла, когда мы обзавелись торпедами. О значении же Гельголанда для войны с Англией мы вообще почти не думали. Остров этот приобрел для нас определенную ценность лишь тогда, когда я принял технически рискованное решение превратить его в гавань, которая сделала этот утес опорной базой наших военно-морских сил и затруднила тесную блокаду нашего побережья (1906 г).

Приобретя этот остров, Каприви исходил не столько из его военного значения, о котором мы тогда почти не думали, сколько из желания улучшить отношения с Англией{51}.