Читаем Вопреки искусству полностью

Он подходит к дому и открывает дверь. В квартире тишина. Дочки уже легли спать, а между ними на кровати заснула и Агота — она лежит с раскрытой книгой на груди. Ее чуть слышное дыхание, ее прекрасное лицо, и у него замирает сердце. Нежность? Или угрызения совести? Сердце его замирает, и он сам замирает в дверях. Я никогда не смогу их бросить.

Он стоит в дверях и смотрит на трех спящих женщин. Он никогда не сможет их бросить. Он идет в гостиную, садится за стол и зажигает лампу. За окном темно и по-воскресному тихо. Он пишет: «Воскресенье, восьмое апреля». Потом он закуривает, отпирает ящик стола, достает из него бутылку, наливает бокал. На пороге стоит она. Ногой она постукивает по двери, предупреждая, что она здесь. Она стучит босой ногой по двери, и его это раздражает.

«Эрлинг, ты слишком много пьешь», — говорит она.

«Я думал, ты спишь. Ты же спала», — отвечает он.

«Сейчас только полдевятого, я просто почитала немного девочкам. Они тебя звали, но я сказала им, что ты пошел прогуляться. Пошел напиться где-нибудь, бросил их ради выпивки, — врет она, — ведь оно так и было, правда?»

Он не отвечает. А что он может ответить? Правду? В правде он совершенно не нуждается. Он всю жизнь и силы кладет на то, чтобы сбежать от правды. Отложив ручку, он смотрит на жену, маленькое темное создание — как же вышло, что она занимает столько места? Ею наполнена вся квартира, да и вся его жизнь тоже. Это тонкое лицо, черные волнистые волосы — разве он не любит ее?

«Кому ты пишешь?» — спрашивает она.

«Марии, сестре».

«Значит, ты пишешь письмо сестре Марии. Живет она рядом, в квартале отсюда, видишься ты с ней почти каждый день, а по телефону звонишь ей утром и вечером. И что же ты такое ей пишешь, Эрлинг, чего она еще не знает? А?»

Но он снова не отвечает. У него нет сил на ссоры. Что бы он ни сказал, она все извратит, вывернет наизнанку и превратит в ссору. Скоро он вообще умолкнет, молчание манит его, все больше и больше заполняет его изнутри. И молчание бесит ее.

«Может, ты пишешь ей о нас с тобой? Обо мне? О том, как тебе трудно? Что ты такое ей рассказываешь, о чем не можешь сказать мне? Ты все время прячешься, ищешь повод сбежать, для нас ты постепенно исчезаешь», — и, развернувшись, она уходит на кухню. Может, она сегодня ляжет в каморке? В «девичьей»? Она порой там запирается. Так она наказывает его за то, что он не пошел у нее на поводу. А чего она вообще хочет? Она выходит и ложится в «девичьей».

А он остается сидеть за столом. Неотправленные письма и дневники перешли по наследству к моей матери. Разложенные по двум ящикам, они лежали на чердаке нашего дома, а после смерти матери ящики достались мне, во всяком случае забрал их именно я. Ящики были ничейными и стояли на чердаке молчаливым посланием. Я не читал их — ни писем, ни дневников.

Он сидит за столом. Она ушла, как уже множество раз уходила. Заперлась в своей каморке. А на следующее утро она вновь появится перед ним, а потом еще днем и вечером, чтобы вновь уйти. Она словно хочет унизить его, уходя, но не пропадая навсегда. Она приходит и уходит, но постоянно остается в квартире. Он будто живет в каком-то театре или кукольном доме с раздвижным занавесом и кулисами, из-за которых она вдруг появляется, чтобы в очередной раз произнести обвинительную речь против него. Театр он не любит. Терпеть не может пьес. Но и действительность делается невыносимой, в ней все чересчур сложно и слишком много обязательств, он не выносит правды. Получается, что его загнали в угол. Он марионетка, запутавшаяся в веревочках собственного несовершенства. Он привязан в квартире и работе. Привязан к семье и к ней, Аготе Констанс Юханнессен. Без нее он не выжил бы. Это правда. И тем не менее, сидя за письменным столом, он пишет о свободе. Думаю, он писал именно о свободе, ему хотелось прожить совершенно иную жизнь в совершенно ином месте.