Читаем Война не Мир полностью

― Ничего это не значит, ― возразила я, ― ты могла взяться за осуществление своего забытого плана с отчаяния. Но, ладно, все, что ни происходит, все к лучшему. Я чувствую что-то правильное, некий знак в том, что ты вернулась с пустой и ― чистой ― головой. Это важно, да?

― Конечно.

― Но мне нужна информация. Скажем, если я узнаю, кто злодей, может быть, перестану ненавидеть бен Ладена. А просто пойду и кокну того, кто за всем этим стоит.

Рената энергично закивала.

― Скажи, ― спросила я, ― твой медиа-планнер никогда не говорил тебе эту фразу?

― «Кто за всем этим стоит»? Кажется, да, говорил.

― Понятно.

― Откуда она?

Мне не хотелось лишний раз намекать, что она ни хрена не петрит в наших реалиях, но горькая правда лучше.

― Из кино, ― ответила я, ― из хорошего кинематографа…

Ренатино лицо просияло.

― Все сходится! ― сказала она, ― все было связано с телевидением!

― Телевидение во всем виновато?

Рената растерялась:

― Похоже на то…

Похоже, ее голова прояснялась урывками ― обычное дело для тех, кто теряет память. Вспомнив какую-нибудь вещь, они не могут поверить, что это правда. Думаю, вполне может быть, что они бывают абсолютно правы.

― Не может быть, ― сказала я, ― телевидение всего лишь отражает действительность.

Было досадно, что ее медиа-планнер оказался простым компилятором. Наверное, полазил в Интернете и сдал информацию, как достоверную. Все миры одинаковы. Я даже могу догадаться, по каким сайтам он лазал…

С тех пор, как я начала изучать новости, мне стало немного понятно, откуда растут некоторые ноги. Но я все-таки была как бы снаружи. Мне, наверное, было легче судить. Идеи, которые ты впитываешь долгое время, имеют свойство становиться собственными, даже если к тебе не применять методы тяжелого воздействия на мозги. Перед тем, как смотреть новости, мы не бежим стокилометровку в кованных сапогах и складке, не употребляем успокоительных и не слушаем заставку «Ваши веки тяжелые… Вам хочется спать. Все, что вы сейчас увидите ― сущая правда». Возможно, принять или не принять идею, зависит от нашего собственного с ней согласия.

Рената слегка покраснела и заерзала.

― Я не говорю, что телевидение ― зло. Как бы тебе объяснить, ― она покраснела еще больше, ― дело в том, что… Короче, наш министр по внешней безопасности… Точнее, не он сам, а его консультант… В общем, он придумал забивать ваши головы всякой фигней.

Это показалось мне очень естественным. Если Рената думала, что я расстроюсь, я, похоже, разбила миф, в который она верила. Я не расстроилась. Вместо этого я поддалась нахлынувшим фантазиям и подумала, вдруг все страшней, чем я представляю.

― Как это происходит? ― спросила я.

― Он похищает людей и…

Меня пробило на хохот.

― Похищает людей? В таких космических корабликах, похожих на тарелки? Твой медийный планер, он не…

― Нет. Он не при чем. Про похищения известно всем нашим. Мы голосовали за министра, который все это придумал, только потому что у него была эта программа, с воровством людей.

― А чем она выгодна вашим избирателям? ― я нахмурилась.

Когда в дело вмешиваются политические амбиции… Боже мой! Каждый первоклассник знает, что распихивая листовки в почтовые ящики, тебя пытаются как-то крупно надуть! На этот счет есть не прямая реклама.

― Последнее время люди технически рванули вперед. Это опасно.

― Для вас?

― Да, и не только. Весь цивилизованный мир со страхом следит за развивающимися планетами.

«Знакомо», ― подумала я и спросила:

― Но чем мы можем вам помешать?

Если применять аксиомы педагогики, малолетнего хулигана надо сначала отвлечь, а потом занять чем-то полезным.

― Трудно объяснить. Ну, в общем, это влияет на весь мир. Все это знают.

Мне стало обидно. Или она не является политически грамотным представителем популяции, или у них там тоже промыты мозги. Доказать теорему зла не может никто. Пока объяснения дойдут до конца, логика испаряется, и в голове застревает голый и не доказуемый вывод. Поэтому представления о добре и зле, на самом деле, держатся только на вере в свою правоту.

― Ладно. Я верю. Все знают. ОК. А при чем здесь телевидение? ― спросила я.

― Я не уверена. Я могу только предполагать. Но мне кажется, что наш этот министр нашел ваше слабое место и использовал его в своей программе… Вы наиболее подвержены особому виду внушения. В смысле, когда они воруют людей, все что с ними делают ― это показывают им кадры.

― Картинки?

― Да, кадры, картинки. Как калейдоскоп ― большая труба, и в нее помещается…

― Вы совали людей в трубы?

Что за ужасный мир ― там, где она живет! Электорат голосует за правительство, которое обещало хватать недоразвитых себеподобных и пихать их в большие трубы. Это как обижать младенцев.

― Да нет же! Мы не пихаем никого в трубы! Не в трубы. То есть, в трубы, но не людей, ― она растерянно заморгала глазами. Ей было нелегко объяснить.

― Постой…

― Ты пойми! ― она беспомощно взмахнула руками.

Кажется, она хорошо понимала, что я недоразвита, и вместо объяснений, пожалуй, лучше бы запихала меня в трубу, но не могла, потому что после такого обращения я бы не стала сотрудничать.