Читаем Водоворот полностью

Забравшись в глухие заросли, Тимко сел у реки и долго смотрел на черную холодную воду. На кустах играли розовые отблески костра, зажженного косарями; оттуда долетали голоса, смех, покашливание, чья-то тихая, вполголоса, песня. Иногда огонь разгорался ярче, и вокруг костра вырисовывались фигуры людей — маленькие и круглые; от них на землю ложились большие неуклюжие тени, а когда кто-нибудь вставал, то с ним поднималась и выпрямлялась его тень, пересекая весь луг. Невдалеке шумно паслись кони, появляясь в свете костра, снова исчезая во тьме; дым то поднимался, то стлался по земле, словно туманом покрывая луг, пахло сырыми дровами и горелой корой,— и тогда Тимку казалось, что это не косари, а кочевые цыгане сидят у костра и варят колдовское зелье.

Умиротворенный чарующей тишиной, свежестью воды и луга, Тимко вспоминал все, что было близко его сердцу. Припоминалось ему, как весенними вечерами, когда пахло талым снегом и шумела вышедшая из берегов Ташань, они с Орысей целыми часами стояли на ташанском мосту; она прижималась к нему, горячо дышала в лицо, веселым шепотом рассказывала, что в их садике уже выглянул из-под снега барвинок и что она уже пробовала березовый сок. Он иногда был грубоват с ней, тогда она закрывала ему рот холодной ладонью, пахнущей березой. А если он и после этого не унимался, шутя кусала его ухо острыми, как у мышки, зубами. Так, не боясь ни холодных ветров, ни удушливых туманов, стояли они, обнявшись, прислушиваясь к треску льда, долго молча глядели на воду, которая бурлила под мостом, и тогда им начинало казаться, что не речка, а они вместе с мостом плывут куда-то далеко, в погоне за своим счастьем.

Как-то они увидели отколовшуюся льдину, на которой торчал камыш, он размахивал сухими листьями, метелки бессильно свесились, как головы каторжан. Им стало жаль этого кустика, они знали, что на него налетят льдины, закружат, погубят в холодной пучине.

— Вот мы с тобой вместе,— говорила Орыся,— и кажется, ничто нас не разлучит, а придет такая минута, и расстанемся…

— Не выдумывай бог знает чего. Кто может нас разлучить?

— Судьба. Она не спросит ни тебя, ни меня, а сделает, как ей захочется. Что-нибудь случится, и мы разойдемся навеки.

— Типун тебе на язык, чертенок,— смеялся тогда Тимко.

«Никогда этому не бывать, все это бабские выдумки»,— размышлял он теперь, прислушиваясь к голосам косарей, уже собравшихся домой. Тимко тоже поднялся и пошел лугом, погружаясь по плечи в сизую теплую мглу, густо валившую от реки. На болотах, за Ташанью, не смолкая, звонко свистел кулик, порой спросонья стонала потревоженная чайка. От скошенного луга тянуло разопревшей на солнце травой.

«Эх, что там думать и гадать — все люди живут, находят свое счастье, и я найду». И он быстро зашагал к своей хате.

В сенях Тимко услышал визгливый голос отца, доносившийся, словно комариный писк, сквозь неплотно притворенную дверь.

— До каких пор он на моей шее будет сидеть! — кричал Онька. Видно, ссора началась давно и теперь была в самом разгаре.— У людей дети сами на себя зарабатывают, а этот сел на батька верхом, а слезать не думает…

— У него мозоли с рук не сходят, чего тебе еще нужно,— плакала мать.— Его не жалеешь, так хоть надо мной смилуйся, весь век тебе угождаю.

— А чтоб тебя гром побил за такое твое угождение. Да ты мне в ноги должна кланяться, что я всю жизнь твоего байстрюка кормлю, чтоб ему в землю провалиться!

— Грешно тебе, Осип, грешно.

— А тебе не грешно? Тебе не грешно было?..

В хате что-то стукнуло, с грохотом покатилось по полу пустое ведро.

Тимко, тяжело дыша, рванул дверь. Онька быстро повернул к нему лицо, острое и хищное, как у хорька. Сухонькие кулачки его мелко дрожали. Мать, сгорбившись, сидела на лавке, испуганная, бледная, держась рукой за щеку.

Увидев Тимка, Ульяна сделала вид, будто у нее просто болят зубы, и быстро зашаркала в кухню готовить ужин. Онька тоже засопел и вышел из хаты. Тимко сел за стол, съел миску борща, выпил полкрынки молока и, не сказав матери ни слова, вышел во двор. Возле курятника нашел весло, вскинул его на плечо и через огород направился к Ташани. В саду от яблони отделилась фигура Оньки:

— Куда тебя нелегкая несет среди ночи?

— Вентери хочу осмотреть.

— Давай вместе глянем, а то ты такой — рыбку продашь, а денежки прикарманишь. Весло взял?

— Вот оно.

— Пошли.

Спустились вниз, возле верб отыскали лодку. Онька примостился на корме, Тимко с веслом — посредине. Оттолкнулись от берега. Тихо плеснула под лодкой вода, ломая отражения прибрежных верб, сгребая в черный мешок яркие звезды; где-то в лозах тихо крякнула дикая утка, пискнула болотная курочка, плеснул сом; дыхание летней ночи пронеслось над камышами, и они тихонько дрогнули.

— Что это ты к другому берегу правишь? — сердито спросил Онька, раскуривая трубку, которая вспыхивала маленьким светлячком в воде, рядом с его тенью.

— Там у меня верша спрятана.

— И много набрал?

— Килограмм двадцать.

— Ого!