Читаем Водоворот полностью

Несмотря на то что оба, и Тимко, и Орыся, были заняты хозяйством, их не оставляла печаль, тревога о будущем. Особенно остро чувствовала это Орыся. Ей все казалось, что они с Тимком живут во сне, что сон скоро развеется, Тимко бросит ее у чужих людей одну, всем на посмешище, а сам убежит за тридевять земель. Это чувство подкрадывалось к ней внезапно, неизвестно откуда. Тогда руки у нее опускались, сердце наполнялось тревогой, она бросала работу и шла искать Тимка. Если он был во дворе, она успокаивалась и снова принималась работать, но все время наблюдала за ним и часто выходила из хаты, будто ей нужно было что-нибудь, а на самом деле только для того, чтобы поглядеть на Тимка. Он, чувствуя ее жадный, настойчивый взгляд, спрашивал:

— Что ты на меня так смотришь?

— Ничего. Просто так… Пришла вон глины набрать, чтобы печь подмазать.

Тогда Тимко продолжал свое дело, а она снова незаметно, будто колдунья, ходила вокруг него, ласкала любящим взглядом каждую черточку милого, дорогого лица. Особенно нравилось ей, когда во время работы чуб Тимка вдруг падал ему на глаза и при каждом движении трепетали смоляные кудри, будто кто-то невидимый подбрасывал на ладони курчавый мех молодого барашка. Тимко резко откидывал назад голову, и Орыся любовалась мужем — в такие минуты он напоминал норовистого коня, который не дает накинуть на себя уздечку. Насмотревшись, Орыся снова принималась за свои дела, но опять ненадолго.

Бывало и так: мастерит Тимко плетень возле самой Ташани, на лугу. Вдруг она прибежит к нему заплаканная, обовьет шею руками:

— Тимко, вон конопля… Идем, посидим немножечко.

— Что это тебе в голову взбрело?

— Соскучилась по тебе. Будто век не видела.

Они шли и садились под копной. Она клала голову на его колени:

— Хорошо мне с тобой… А тебе?

Тимко, блеснув зубами, горячими ладонями гладил ее высокую грудь, туго обтянутую кофточкой:

— Все вы, бабы, кошачьей породы: кто погладит, к тому и пристанете.

Однако Тимко хоть и смеялся над Орысиными причудами, но порою и сам вел себя чудно.

— Жинка,— часто говорил Орысе,— пойди принеси мне табаку… Он лежит на припечке.

Табака у него было полкисета, хватило бы на два дня, но ему просто приятно было произнести слово «жинка» и почувствовать, что возле есть человек, который с великой радостью все для него сделает.

Иногда его охватывала дикая и странная ревность. Как-то он случайно встретил Орысю с Сергием и после этого ходил мрачный, неласковый, дважды на дню набивал табаком расшитый Орысей кисетик, то и дело поглядывал на Орысю черными злыми глазами.

Орыся догадалась, в чем дело, и старалась обходить Сергия десятой дорогой, а однажды, встретившись с ним, на вопрос, как она поживает с молодым мужем, ответила нарочно грубо и громко, чтобы слышал Тимко:

— А ты залезь вечером под печь и послушай.

Тимко тогда усмехнулся ее словам и, видимо, был доволен ответом. Жизнь молодых, может, и наладилась бы, но началась война. Опалило их сердца черной молнией, и обуглились они в неуемной людской скорби.

Орыся за несколько дней очень изменилась, ходила молчаливая, мрачная, как послушница. Когда она повязывалась белым платком, видно было, как осунулось ее лицо, как появились синие тени под глазами, глаза сухо блестели, а пухлые губы скорбно, по-старушечьи морщились. Тимко смотрел на всех исподлобья, много курил и целые вечера просиживал возле хаты. Изредка к нему после работы забегал Марко.

— Мне смерть не страшна,— говорил он, свертывая себе цигарку.— Руку, ногу оторвет — черт с ними. А вот если голову снесет — оставайся калекой на всю жизнь. Кто ж тогда за такого замуж пойдет?

Но его шутки никого не смешили, и Орыся с горечью говорила:

— Тебе хорошо. Снялся да и пошел, а вот Тимку…

— А что Тимку? По тебе плакать, что ли? Да он не успеет еще за село выйти, а ты себе бронированного найдешь. Вам, бабам, что? Лишь бы штаны.

— Чтоб у тебя язык отсох! — ругалась Орыся.

— Спать ложись,— прогонял ее Тимко.

— А ты?

— Я еще с Марком поболтаю.

— Только чтоб недолго.

Не успевали товарищи перекинуться двумя словами, как она появлялась в одной сорочке и так, с распущенными волосами, стояла в дверях.

— Иди уж… Слышишь, самолеты гудят?

— Ну и пускай гудят, а ты спи…

— Страшно одной.

— Смотри, какая нетерпеливая,— укорял Марко.— Хоть бы меня постыдилась.

Тимко и Орыся ложились спать, часто даже не поужинав. В хате было душно, и они спали в сенях, на полу, устланном полынью, чтобы не кусали блохи. Тимко укладывался рядом с притихшей Орысей, она молча прижималась к нему. Иногда он чувствовал на своих руках ее теплые слезы, и они тяжким камнем ложились ему на сердце. Орыся жадно смотрела на едва различимый в темноте красивый профиль Тимка и тихо всхлипывала:

— Тимонька, милый… Как же я буду жить без тебя?

— А слезами разве поможешь? Теперь вон какая каша заварилась.

— Как жи-и-ить? — билась она головой о Тимкову грудь, кусала губы.

— Как люди будут жить, так и ты…

— Хорошо тебе говорить… Ты собрался да пошел, а я одна в чужой хате.

— Я тоже там не мед буду пить… Может, и голова слетит к чертовой матери.