Милиционер строго и осуждающе уставился на Михаила, а затем перевёл взгляд на нимф, хмыкнул с плохо скрываемым презрением и решительно произнёс голосом, не допускающим возражений:

– А ну, гражданин Конотопов, вам сколько лет? Шестнадцать-то есть? Нет? Вот и я думаю, что нет. Детям до шестнадцати на такие спектакли нельзя! А ну брысь отсюда!

Последние слова он выпалил настолько уверенно и грозно, будто Михаил был пойман за курением за гаражами и теперь должен был почувствовать всю тяжесть морального осуждения. Не успел Конотопов даже осмыслить сказанное, как милиционер властным жестом махнул рукой, и Михаил ощутил, что теряет опору и проваливается вниз.

<p>Глава 2. Студент из прошлого</p>

Михаил открыл глаза с тяжёлым ощущением, будто проснулся после дурного сна, который ещё не отпустил его полностью. Мутный свет, едва просачиваясь сквозь выцветшие занавески общежития, тонкой пылью стелился по углам комнаты. Потолок смотрел на него безразлично и устало, демонстрируя свою облупленную краску и следы былой протечки. Пахло здесь так же безнадёжно, как выглядело: смесью студенческой нищеты, дешёвого одеколона и чего-то едко-горелого, напоминавшего о вчерашней трагедии со сковородкой и ужином.

От этого запаха Михаила слегка затошнило. Вроде бы и запах знакомый, но слишком резкий, слишком неуместный для его нынешнего состояния. Он осторожно вдохнул глубже и тут же с удивлением заметил, что лёгкие наполняются воздухом легко, без того привычного стариковского хрипа, сопровождавшего его последние годы. Не было той ноющей тяжести, которая обычно сковывала каждое утро его прежнего, почти дряхлого тела.

Михаил напряг мышцы, ожидая привычного сопротивления больных суставов, но тело с неожиданной лёгкостью подчинилось ему, позволяя сесть на жёсткой пружинистой кровати. Сердце странно тревожно затрепетало в груди, разгоняя кровь, словно молодой нетерпеливый щенок, сорвавшийся с цепи.

Он с трудом отогнал остатки сна и начал медленно осматривать помещение, пытаясь понять, где находится. Серые, потертые обои с затейливым рисунком, примитивные стеллажи, забитые учебниками и старыми журналами, неубранная соседская постель, из-под которой выглядывала мятая пластиковая бутылка пива – всё это одновременно казалось знакомым и совершенно чужим. Михаил отчаянно напрягал память, пытаясь выстроить какую-то логическую последовательность событий, но в голове царил сумбур: воспоминания перемешались так плотно, что было невозможно понять, где заканчивается его прошлая жизнь и начинается новая реальность.

«Что за чертовщина…» – подумал Михаил, и его вдруг охватило чувство растущей паники, того особого страха, который бывает только у людей, обнаруживших, что они уже не хозяева своего разума. Он резко вскочил с кровати, отчего пол под ногами протестующе скрипнул, и замер на мгновение, удивлённый своей стремительной ловкостью. Вчера ещё он был семидесятилетним стариком, тяжело передвигавшим ноги по гладкому полу дорогого особняка, а сегодня…

Сегодня его тело двигалось легко и даже изящно, почти забытое ощущение молодой, гибкой силы вернулось внезапно и ошеломляюще. Он перевёл взгляд на свои руки и застыл в растерянности, рассматривая гладкую, упругую кожу без признаков старости, прожилок и пигментных пятен, к которым привык за долгие годы жизни в дорогих костюмах и на совещаниях совета директоров. Эти руки принадлежали студенту, мальчишке, ещё не познавшему настоящей тяжести жизни.

«Не может быть!» – отрешённо подумал Михаил, и сердце заколотилось ещё сильнее, наполняя голову тяжёлым гулом крови. Взгляд наткнулся на старое зеркало, висящее в коридоре напротив двери комнаты. Оно было помутневшим, с потемневшими краями, покрытыми следами времени и небрежного ухода.

Он почти бросился к нему, ощутив, как неестественно бодро под ногами скрипнул пол, и встал перед зеркалом, замерев, как человек, внезапно столкнувшийся лицом к лицу с привидением.

В зеркале на него смотрел молодой парень, едва перешагнувший двадцатилетний рубеж. Худощавое лицо с острым подбородком и чуть приподнятыми уголками губ, короткие тёмные волосы, уложенные небрежно, но аккуратно. И глаза – внимательные, пронзительные карие глаза, сейчас широко распахнутые от ошеломления и ужаса.

«Что за дьявольщина?» – прошептал Михаил едва слышно, проводя пальцами по своему гладко выбритому подбородку. Реальность вдруг перестала казаться ему такой уж прочной и надёжной, словно бы сам воздух вокруг стал дрожать, насмехаясь над ним и его наивными попытками понять происходящее.

Он вспомнил и другую жизнь, в которой привык ежедневно бриться дорогой немецкой бритвой перед зеркалом, украшенным золотом и деревом, в просторной ванной комнате, пропитанной ароматами дорогого одеколона и нагретой мягким теплом системы тёплых полов. Теперь же он стоял в коридоре студенческого общежития, с трудом узнавая самого себя, юного и растерянного, в старом зеркале, в окружении запахов дешёвых сигарет и пережжённых электроприборов.