Читаем Внедроман полностью

Но вдруг пространство вокруг начало вести себя странно и неадекватно. Предметы, лица, стены – всё стало медленно плавиться, словно картину, написанную маслом, поставили под палящее солнце и краски потекли, смешались, превратились в непонятную смесь цвета и формы. Зал переговоров, партнёры, врач – вся эта комическая толпа расплылась в нечто неопределённое и бессмысленное, утратив своё значение и контуры, превращаясь в абстрактное пятно, которое не выразит даже самый прогрессивный художник-авангардист.

В ушах Михаила появился звук – тихий, но постепенно усиливающийся шум, чем-то напоминающий сигнал радиоприёмника, случайно настроенного между двумя станциями. Этот шум начал нарастать, заполняя собой все мысли и ощущения, словно стараясь окончательно заглушить любые остатки воспоминаний о только что закончившейся сцене. Он становился всё громче, настойчивее и неприятнее, пока не превратился в надоедливый и назойливый гул, рядом с которым звуки реального мира казались жалким шёпотом, не стоящим никакого внимания.

Михаил попытался было сосредоточиться, ухватиться за хоть какую-то мысль, но шум этот не позволял ему думать ни о чём конкретном, вытесняя из сознания даже саму возможность логически рассуждать. Он понял, что реальность окончательно потеряла очертания и смыслы, и теперь он парил в этой странной, комично-тревожной пустоте, неспособный ни на что повлиять, но при этом наблюдая за всем со спокойствием и некоторым сарказмом человека, оказавшегося в странной ситуации, исход которой уже не зависит от него самого.

Перед Михаилом развернулся удивительный фильм, комично-меланхоличный и безжалостно-честный одновременно: его жизнь стала проноситься перед глазами, словно старый немой фильм, прокручиваемый небрежным киномехаником на ускоренной перемотке. Кадры мелькали быстро, сменяя друг друга, теряясь и вновь возвращаясь, демонстрируя картины, которые Михаил давно считал забытыми.

Первым мелькнуло детство – тревожно-солнечное и полное нелепых мелочей. Маленький двор с облупленной краской на скамейках, песочница с грязным песком и соседские дети, чьи лица были полны неискренней дружбы и подлинной зависти. Сцена с матерью, торопливо застёгивающей ему пальтишко и говорящей что-то строгое, но совершенно неслышимое в безжалостном гуле, окружавшем Михаила.

Потом школа с её пыльными досками и строгими учителями, чьи лица казались одинаковыми, словно их клонировали в каком-то скучном учреждении. Михаил вспомнил, как впервые ощутил себя умнее других, как учителя хвалили его перед всем классом, и одновременно то, как остро ощущалось, что эта похвала была неискренней, натянутой, будто им всем выдали строгий инструктаж перед тем, как говорить «молодец».

Подростковый возраст мелькнул быстро и нервно: первые сигареты за гаражами, запах дешёвого пива и неуклюжий поцелуй с девочкой, чьё имя он так и не смог вспомнить ни тогда, ни позже. Кадры сменялись со скоростью ветреного дня, унося с собой школьные конфликты, тайные страхи и первую, весьма комичную драку за школой, после которой Михаил получил прозвище, от которого долго не мог избавиться.

Потом юность, институтская пора, полная амбиций и неуёмного желания доказать всему миру собственную значимость. Вспомнился ему и первый день в институте, где Михаил гордо восседал в аудитории, тщательно изображая безразличие к преподавателям, студентам и учебникам, хотя на самом деле был охвачен тревогой и ожиданием чего-то важного, что вот-вот случится.

А затем была она – Катя, его первая настоящая любовь, красивая и неприступная, как скалистый остров. Михаил вспомнил, как нелепо бегал за ней, пытаясь доказать серьёзность своих чувств, и как комично выглядел, пытаясь быть романтичным, хотя романтика давалась ему так же трудно, как танцы медведю в цирке. Случайная улыбка Кати была для него тогда важнее всего на свете, а её отказ казался катастрофой, способной разрушить весь его тщательно выстроенный мир.

Следом пронеслась первая работа: маленький офис с потёртыми стульями, кипами бумаг и начальником, который казался одновременно глупым и непогрешимым. Михаил быстро понял, как устроена эта странная и абсурдная иерархия, научился ходить по головам и без особого сожаления стал оставлять позади себя тех, кто мешал его амбициям. Первый крупный успех, первая премия, первая возможность почувствовать себя выше других – всё это проносилось в стремительных кадрах, наполняя его горечью и комичной тоской о прошедших днях.

Потом было восхождение – жестокое, неумолимое, полное подлости и скрытых интриг, где Михаил научился улыбаться врагам, сдерживать эмоции и безжалостно идти вперёд. Кадры карьерного роста выглядели комично-жалко со стороны: бессонные ночи, дешёвый кофе, переговоры, где он одновременно ненавидел партнёров и отчаянно нуждался в них, сделки, которые приносили деньги, но забирали что-то более важное – способность испытывать простые человеческие чувства.