Читаем Вместе с Россией полностью

Соколов проснулся рано утром и не мог больше заснуть. До Петрограда оставалось еще часа три пути. Келломяки, Куоккала, Оллила и, наконец, первое русское название станции — Белоостров. В вагон вошли таможенники начиналась коренная территория Российской империи. Здесь чиновник в форме был воплощением государственной власти, а любой исправник и жандарм — высшим начальством.

У господ пассажиров — Соколова и его спутника — не оказалось ни игральных карт, ни спичек бенгальских, ни оружия духового, действующего без пороха, ни тростей, палок, чубуков с кинжалами, шпагами и другим скрытым оружием. Все это было запрещено к ввозу в империю. Таможенный офицер отдал честь попутчикам и мирно удалился.

Левашово, Парголово, Шувалово, Озерки, — а сердце бьется все громче, громче. Удельная, Ланская — сердце готово совсем выпрыгнуть из груди…

Из Гельсингфорса Алексей дал Насте телеграмму и теперь загадал — если жена встретит на перроне, то будет все хорошо.

Финляндский вокзал! Задолго до него Алексей опустил стекло в купе и высунулся, рискуя получить в глаз крошку угля или пепла от паровоза. Вот и перрон…

Внутреннее напряжение Соколова передалось глазам, и они сразу сфокусировали из всей большой толпы одну стройную, знакомую, родную фигурку в праздничном платье, с пестрым зонтиком. Все ближе, ближе!..

Вагон еще не успел остановиться, а Алексей спрыгнул с площадки как мальчишка. Настя стояла прямо против него… По ее счастливому лицу из сияющих глаз текли слезы.

— Алеша! Алеша! — прерывисто шептали ее губы. Алексей обнял ее и крепко прижал к себе. Она прильнула к нему. Это было страшно неприлично, особенно у вагона первого класса, но они поцеловались!.. — Какой ты стал… совсем серебряный!.. — прошептала Настя.

— Здравствуй, племянник! — раздался рядом еще один знакомый женский голос, и Соколов только теперь увидел рядом с Настей такую милую и такую хорошую Марию Алексеевну. Он поцеловал тетушке руку.

«Эх! Надо было в Гельсингфорсе озаботиться цветами и для нее!» — с сожалением отметил свою оплошность Алексей. Носильщик вынес тем временем его вещи, Соколов открыл сверток с цветами. Бутоны за ночь полураспустились и сейчас были необыкновенно красивы. Алексей преподнес цветы жене и извиняюще повернулся к тетушке.

— Все понимаю, милый! — шепнула ему Мария Алексеевна. — Не переживай! Смотри, какая у нас красавица Настя!

Алексей держал руку Насти в своих и никак не мог отвести глаз от любимой. Она была самой красивой, единственной и неповторимой женщиной мира.

Алексей словно онемел, не мог вымолвить ни слова. Из этого состояния его внезапно вывело легкое покашливание над самым ухом. Соколов резко повернул голову и чуть не ударил полковника Скалона. Встретив взгляд Алексея, долговязый Скалон, затянутый в парадный мундир, взял костлявую руку под козырек. Очевидно, в самую радостную минуту встречи супругов он деликатно держался в стороне, а теперь счел момент подходящим, чтобы проявить свое присутствие.

— Прошу вас, господин полковник, принять самые сердечные поздравления от корпуса Генерального штаба офицеров с благополучным возвращением! — высокопарно, чуть гнусавя, произнес он.

Алексей, поотвыкнув от строгих российских уставных предписаний, по-дружески просто обнял коллегу.

— Мы восхищались вами, Алеша! — В углу глаз внешне чопорного полковника блеснула слеза. — Генерал Беляев, наш новый командир, приказал вас расцеловать и от его имени…

Сослуживцы снова обнялись.

— А теперь я вас оставлю… — продолжал проявлять такт Скалон и поклонился Анастасии. — Авто начальника Генштаба в вашем распоряжении… Генерал Беляев просил передать, что был бы рад видеть вас еще сегодня, если, разумеется, Анастасия Петровна соблаговолит отпустить вас из своего плена… — снова поклонился, словно кузнечик, длинный и тощий Скалон.

В просторном «роллс-ройсе» Беляева Алексей поместился спиной к движению, напротив Насти, и не отрываясь, с восторгом смотрел ей в глаза. Оба не могли говорить.

Соколов не видел ничего и никого вокруг. Только Настя, ее глаза, ее лицо, ее улыбка влекли его, как магнит. Шофер промчал по Литейному, потом свернул на Кирочную, с нее — на Знаменскую. Вот и дом, где Алексею довелось прожить всего несколько дней, но который так часто вставал в его думах в тюремной камере. Он казался таким высоким, таким красивым. Теперь, с высоты страданий Алексея, дом на Знаменской поблек и посерел. Может быть, в этом была виновата война, во время которой старые ценности обветшали? А может быть, это просто от небреженья домовладельца?

Поднялись в квартиру. Дверь открыла незнакомая молодая женщина, с быстрыми смышлеными глазами, худенькая и почтительная.

— Это Агаша, наша новая кухарка… — представила ее тетушка.

На пороге своего дома волнение Алексея улеглось, и он почувствовал, что очень устал за эти два года. Единственное, что придавало ему силы, — это любовь к Насте, желание стать для нее защитой от всех жизненных бурь. Правда, он с удовольствием примечал, что его молодая жена — вовсе не беспомощное и робкое существо. В ней чувствовался волевой и крепкий характер.