Читаем Вместе с Россией полностью

— Как сейчас в Петрограде? — снова поставил свой вопрос Мезенцев.

— Прошлой зимой было очень худо, — обстоятельно, прихлебывая с удовольствием чай, начал Сухопаров. — Жестокие морозы, недостаток и отчаянная дороговизна продуктов и дров отразились на настроении гражданского населения. Теперь на всех торговых улицах у лавок вьются длинные змеевидные «хвосты» очередей. Обыватели так и выражаются — идти в сахарный, мучной, масляной «хвост»… Еще новое слово появилось — «виселики»… Это пассажиры трамваев, которые не смогли взобраться внутрь вагона и висят, словно брелоки на часах, на ступеньках…

— Почти «висельники»! — фыркнул Мезенцев.

— Даже на военных заводах частые стачки, — продолжал подполковник. Полиция ничего не может поделать с забастовщиками, и запасные полки, расквартированные в Петрограде, состоят почти сплошь из тех же самых рабочих, мобилизованных в армию из-за политической неблагонадежности…

— Да-а… — протянул задумчиво Мезенцев, — с маршевыми ротами к нам приходят и агитаторы… Да и своих большевиков у нас тоже хватает… вспомнил он Василия. — Впрочем, наши собственные большевики — ничего не могу сказать — образцовые и храбрые солдаты, грамотные, развитые… У меня в дивизионе есть один такой — он уже до старшего фейерверкера дослужился, два Георгиевских креста получил… Ну, а следить за его образом мыслей — дело не мое, а полевой жандармерии… Кстати, он достаточно умен и осторожен, чтобы не давать жандармам улик… А как же все-таки Распутин? — помолчав, снова вернулся артиллерист к наболевшему вопросу. — Говорят, он похвалялся, что спит с великими княжнами…

— Дался вам этот богомольный аферист! — брезгливо скривил рот Сухопаров. — Гораздо страшнее, что в Ставке не умеют и не хотят воевать всерьез, что министры один бездарнее другого, что верховная власть теряет весь свой авторитет, а государь не занимается ни делами армии, ни гражданскими… Все это заставляет задать вопрос — куда мы идем?

— А действительно — куда? — Мезенцев налил полный стакан «коньяка», выпил залпом и продолжал, не переводя дух: — К мятежу? Или к дворцовому перевороту, о котором поговаривают в офицерской среде и даже в гвардии? А может быть, и к революции, как оно было после русско-японской войны?

Куда мы идем? — снова вопросил он. Его глаза налились кровью. — Снова стрелять в народ, как это было в девятьсот пятом? Усмирять восставших? Но теперь армия не та… Я это хорошо вижу, чувствую, наконец… А если наши «серые герои» пойдут не против восставших рабочих, а вместе с ними?! Что будет? Что будет!.. — схватился он за голову и заскрежетал зубами.

Сухопаров так и не понял, хмель ли овладел полковником, или он так остро воспринимал толчки народного гнева, которые глухо прокатывались по всей огромной империи. В забастовках лета четырнадцатого года в Петербурге опытный генштабист и сам чувствовал приближение грозных революционных событий. Но начало войны, вспышка шовинистическо-патриотических чувств городских обывателей словно отодвинули в сторону народное недовольство. Теперь оно снова кипело и бурлило везде — в армии, в столицах, в рабочем классе, крестьянстве и в средних сословиях.

Подполковник Генерального штаба, один из руководителей военной разведки, Сухопаров знал многое из того, о чем фронтовой артиллерист не мог и догадываться. Так, в совершенном секрете контрразведка, с которой по роду работы был связан генштабист, готовила периодически сведения для высшего руководства империи о настроениях в армии. Обстоятельно, с российской чиновной дотошностью, фельджандармы раскладывали по графам табели о рангах, начиная с нижних чинов военного ведомства, как именовались солдаты, настроения, почерпнутые из переписки, разговоров, допросов…

Уже давно в таких сводках сообщалось, что среди нижних чинов «нарастает желание скорее кончить войну». Сухопаров видел, что пропасть между офицерами и солдатами, существовавшая и в мирное время, теперь все более расширяется. Солдаты хотели мира, а офицеры — продолжения войны до полной победы над германцами. Но из сводок явствовало, что и у офицерского корпуса отношение к правительству «самое отрицательное», господа офицеры в высших сферах видят только «измену и предательство». Прочная опора самодержавного режима обер-офицеры (от прапорщика до капитана), штаб-офицеры (подполковники и полковники) и даже генералитет дошли до того, что «высказывают мысли, за которые не так давно карали каждого, как преступника».

Сухопаров, так же как и многие мыслящие люди, ощущал глубокий кризис самодержавного режима, видел его проявления. Однако армия еще жила по присяге, хотя в ее недрах нарастало напряжение, чреватое взрывом. Спокойствие солдат на Юго-Западном фронте было обманчивым.

Великие события надвигались на Россию. Но сейчас, в июне шестнадцатого года, их лавина только зарождалась. Отдельные камешки вылетали то здесь, то там. Главная же масса еще не двинулась в свой грозный путь. Начало стремительного бега времени было еще впереди, но уже не за горами…