Читаем Вкус свинца полностью

— Ладно, расскажу. Уже ночь, сидим вдвоем в моей квартире и прикидываем, что делать. Тут стук в дверь. Открываю — двое с винтовками. Латыши. Спрашиваю, в чем дело, они отвечают, что помогают полиции, и ломятся в квартиру — мол, тут жиды живут. Говорю, спутали квартиры, тут больше не живут, русские увезли, но им мало — покажи документы. Ха, сами покажите! Эти в позу, начали ружьями махать. Хорошо, хорошо. Вынимаю паспорт — Рудольф Пеле, евреем не пахнет. На беду, один оказался больно глазастым — заметил на стене фото, где я, мама и Арон стоим вместе. Разве этот не жид? Ты его сын? Латышом прикидываешься? Я молчу, такой швали объяснять — много чести, и от Арона отрекаться не собираюсь. Ой, лучше не вспоминать… — Рудис на мгновение зажмуривается, медленно проводит ладонями по лицу, потом продолжает. — Тут этот шут гороховый говорит, пойдешь с нами. Иди ты срать, говорю, а он раскраснелся и орет дурным голосом. Другой подходит к Карлису, тот сидит спокойно, как будто ничего не происходит. Что сидишь, вставай! И уже винтовку целит. Но Карлис-то не из робкого десятка, левой берется за ствол, правой выхватывает свой парабеллум и валит того, что рядом со мной. И сразу за ним другого. Эти и опомниться не успели. Видно было, что придурки и опыта никакого. Карлис же занимался рукопашным боем и стрелять ему нравится больше, чем девчонок тискать, но дурачки-то этого не знали. Вытащили мы их на площадку этажом ниже. Не знаю, слышали соседи или нет. Показалось, дворник приподнял шторку, когда мы с Карлисом уходили. Может, он видел и как эти двое входили. Может, знал, к кому пришли. Как бы меня не начали искать, когда все вскроется. Вот такие дела… Кто знает, может, начнется новая неразбериха и про тех двоих и думать забудут, но, пока все еще горячо, у меня просьба — приютишь меня на какое-то время?

— А-а!

— Это значит — да?

— А-а! — киваю головой, чтобы Рудис не сомневался в моем гостеприимстве.

Вдобавок пишу: «Живи, сколько хочешь».

— Спасибо, Матис!

Хочется узнать, как он чувствует себя после стычки, но, похоже, не время. Рудис, скорее всего, отшутится в своем стиле или отмахнется, мол, пустяки. Даже если и в душе ему хреново, не верю, что он мне в этом признается.

— Если честно, — заговорил Рудис, — когда мы волокли их из квартиры, я не выдержал и блеванул. Карлис говорит, закрой ему глаза, пусть не пялится. Легко сказать, мне даже за ноги браться было жутко, куда там еще по лицу руками. А он гнет свое, ну, я собрался с духом и закрыл. Веки еще теплые, мягкие, тут же опять стало мутить. А потом внутри что-то оборвалось или закрылось, не знаю, но отвращение прошло. И я уже, не дергаясь, закрыл глаза и другому. Вдруг мне показалось, что они — тряпичные куклы, а вовсе не люди, которые еще пару минут назад ходили и говорили. Ух! Если бы крепко прижало, чес-слово, смог бы пойти работать мойщиком трупов.

Не зная, что добавить, пишу первое, что пришло в голову: «Студенты-медики едят бутерброды рядом с трупами, для закалки».

— Ну да, а как иначе привыкнешь. Правда… все время перед глазами словно видение — как у того вдруг красная клякса на лбу, глаза из орбит и как он упал. Точно косой скосило… да… а Карлис, скажу тебе, обалдеть! Будто он — человек без нервов. Даже жутко становится. Ну да, когда такое случается, каждый переживает по-своему.

— А-а, — согласно киваю головой.

С удалением ниток из моей щеки никаких проблем. Доктор светит мне в рот и осматривает внутри.

— Язык двигается? Вижу, двигается хорошо. Скажите что-нибудь. Все равно — что.

— И-и… у-у…

— Привет. Скажите «привет».

— И-и… е-э…

— Смелее работайте языком. Пробуйте согласные. «П» можете сказать, там язык не нужен.

— П, — выдыхаю я.

— А теперь — спасибо! Ну, пробуйте.

— П-х-о-о! — и ничего больше.

Язык подвижен, раны уже сильно не болят, но ни слова выговорить не удается. Почему?! Не понимаю, с едой все получается неплохо, отчего же с речью никак? Пробую еще раз произнести «спасибо», но ничего, только бессвязные звуки. Как проклятие кто наложил.

Доктор в задумчивости смотрит на меня.

— Не верится, что способность говорить пропала навсегда.

— У-у! — вынимаю из кармана сложенную тетрадь и карандаш. «Что это значит?»

— Ну… Бывает, что в результате травмы или нервного потрясения не функционирует моторный речевой центр, — врач кладет руку себе на лоб. — Он находится в мозгу, здесь. Но не будем торопиться с выводами. Речь может восстановиться в любой момент. А пока тренируйтесь, пробуйте… по слогам, короткими словами. Па-та-те-ту-ти, пан, кон, хан… Все будет хорошо. Еще так заговорите, что рот не будет закрываться.

Чувствую фальшь в ее оптимизме. Думал, с облегчением уйду из больницы, а приходится — с тяжелым сердцем. Казалось, вот снимут повязку, вытянут нитки, и все будет по-старому, ан нет. Даже Тамара, выйдя проводить до ворот, раздражает своими утешениями. Будто заколдовала меня — хороший больной, тихий… Ну на черта я тебе, немой, сдался.

— Матис! Я очень надеюсь, мы еще увидимся… и еще… знаешь, мне все равно, говоришь ты или нет. Слова — не главное.