Читаем Вкус свинца полностью

Слышу, что шуцман Тухель тут самый безжалостный садист. Ланге и Краузе тоже из СД. Резкими словами поминают молодого помощника командира Данцкопа и других латышских полицейских, а уж, завидев синий автобус, сердце уходит в пятки у любого, кто остался жив. Арайс со своей командой уже проклят на века. Не знаю таких и знакомиться ближе нет ни малейшего желания.

Холодная тишина давит, мурашки побежали. Неужели схожу с ума? — кажется, что стылым покоем тянет от соседа напротив. Все же спят, почему именно от него? С утра появляется доктор, подходит к неподвижному больному, потом быстро исчезает и возвращается с двумя мужиками. Взяв простыню за уголки, они выносят труп.

Покойник рядом всколыхнул мысли о том, что нужно совсем немного, достаточно пустяка, мелкого сбоя в организме, чик — и тебя больше нет. Не хочется думать о смерти, но как это выкинешь из головы? Да… нужно успокоиться, унять панику. Согласно Святому писанию, жизнь так просто не кончается. Думаю, не попаду ни в рай, ни в ад — паинькой не был, но и злыднем тоже. Может, все случится, как в «Божественной комедии», и попаду в чистилище? Да что там мудрить, не я первый, не я последний. Ну, а если все пойдет по сценарию атеистов, то и хлопот никаких — умру и истлею. Ни чувств, ни ощущений, как во сне без сновидений. В любом случае — песенка спета и земным страданиям придет конец. Если вдуматься, живым куда труднее. Ведь впереди столько невзгод — скорбь, бред, не дающий уснуть, муки совести, уклончивость и притворство, жажда мести, унижение, и вновь — страдания, загубленные жизни, которыми нужно жить дальше, проклятия прошлого… ах, не приведи, Господь.

Сквозь ресницы вижу раввина. Он сидит рядом с больным, который лежит у окна, и что-то ему рассказывает. Утешает?

Фридман и его жена покончили с собой. Все больше людей отказывается от жизни среди такого безумия. Мир вынуждает уходить.

КРОВАТЬ БОГАТЫРЯ

Жутко хочется пи́сать. Где тут уборная? Поднимаюсь, но тут же — голова кругом, и едва не падаю. Заботливые руки усаживают на кровать и подают утку. Утка меня коробит, но выбора нет. Стоя, сидя, лежа? Пока приноравливаюсь, стеклянная посудина выскальзывает и — бабах! Пожалуйста, простите за урон, пожалуйста, не сердитесь, как неловко! Ничего, бывает, но птичку больше не дадим, слишком мало их осталось. Давай-ка ножками в уборную. Один собирает с пола осколки, другой, поддерживая, ведет в туалет.

— Какой я болван! Боялся беспорядков и не уехал в Палестину, когда двоюродный брат приглашал. Кто мог предвидеть такие несчастья?

— Лучше ехать в Австралию.

— Почему?

— Потому что остров и за тридевять земель.

Согласен с ним, будь Латвия в Австралии, беды прошли бы стороной. Но Латвия-то в Латвии, и никуда не денешься.

Вернувшись, вижу на тумбочке возле кровати кашу, пряник из ржаного хлеба, чай. Похоже, аппетит не пропал полностью, и хорошо, что каша жиденькая, легче проскочит. Пряник, как дед делал, макаю в чай. Когда управился, стало заметно теплее. Сердце стучит, дышать все труднее и больнее, последние силы уходят, сейчас рухну без чувств. Если опять в туалет захочется, придется штаны спускать. Так устал от еды, как будто три дня копал без перерыва.

— Ты знаешь Бейле Каммберга?

— Бейле Каммберга? Нет, не знаю. А что с ним?

— Бейле всеми силами пытался скрыть, что он еврей.

— С таким именем? Он, что, с ума сошел? Что он себе вообразил?

— Такой он и был. Говорил только по-немецки и хвалил только все немецкое. Своего жеребца держал в одной конюшне с бароном фон Ритхофеном, а дочек мечтал выдать за немецких аристократов. Евреи, латыши, русские, ф-фу! И знаешь, где он теперь?

— Здесь, в гетто?

— Нет, так далеко не добрался. Немцы еще в июле расстреляли.