Читаем Вкус свинца полностью

Смотрю на любимую и думаю — наблюдательный человек заметит в ее наряде скрытый намек. Не велика отвага, но, может, кому-то сердце согреет.

Уже собираемся выйти на улицу, как в комнату входит Борис, небритый и взлохмаченный.

— Нужно воды.

— Я же поставила тебе у кровати, — Хильда пытается взять его за руку, но он вырывается.

— Ты смеешься? Нужно гораздо больше воды. И нужно сообщить рижанам, чтобы держали под рукой полные бочки. Но об этом не волнуйтесь, я нашел способ, как по своему радио оповестить всю страну, — Борис хитро улыбается. — Американцы поменяли планы, солдат отправят по почте. Каждый гражданин Латвии скоро получит посылку. Идея проста, но гениальна — разведслужба Соединенных Штатов внедрилась в немецкую почтовую систему. Почтовые отправления вроде как идут из Германии, но внутри будут американские солдаты. И я полностью согласен с Рузвельтом, так надежнее.

Мы вздыхаем почти что разом.

— О чем ты, милый? — Хильда пытается вытолкать Бориса, но он стоит как вкопанный.

— Вы знаете, человек на три четверти состоит из воды. Американцы высушивают свою армию, складывают в маленькие коробочки и шлют сюда, а мы опускаем их в воду, пока они отмокнут, оживут, и они опять в боевой готовности. Если план удастся, то вскоре здесь будут многие сотни тысяч, и Гитлеру конец.

— Как ты об этом узнал? — спрашивает Рудис.

— Шифровка.

— По радио, в газете?

— Нет, так открыто теперь эти штучки не происходят! — Борису становится смешно от наивности Рудиса. — У меня есть пластинки Гершвина. Одна композиция называется An American in Paris. И, как всем нам известно, — Борис обводит всех победным взглядом, — Рига — маленький Париж. То есть нужно читать: An American in little Paris. Видите, как все было спланировано, важное известие мне было передано еще до прихода русских и последовавших за ними немцев.

— Все ясно…

— Да. И гонец подтвердил.

— Какой гонец? — Рудис делает резкий шаг вперед, невольно пугая Бориса.

— Этого я не могу тебе сказать, — Борис резко сникает и собирается уйти. — Ой, у меня там осталось… неотложные дела… — Борис юрко скрывается в комнате.

По-моему, фраза о гонце такой же бред, как и все остальное, но Рудис почему-то придает этому значение. Он в упор смотрит на Хильду.

— Ты случайно не знаешь, почему он сказал про гонца?

— С чего он упоминает американцев? Ах ты, Боже, откуда мне знать… — нервно дергая плечами, Хильда смотрит вбок. Ее уклончивый взгляд рождает в Рудисе еще большие подозрения.

— Он выходил из дома?

— Нет…

— Правда? Хильда, мне нужно знать, если что-то такое было. Ради нашей общей безопасности.

— Ой, ну, ты меня прижал! Да так, мелочь, тьфу, и говорить не о чем. Я задремала, Ребекка тоже, он и выскользнул на мгновение. Но я его быстро поймала. Прямо на крыльце. Он никуда и не успел, и никто его не видел, и он никого не видел. Про гонца — это выдумки, как и все остальное… — Хильда откидывается на стуле и начинает плакать. — Ой, как я измучилась. Я больше не могу…

Тамара быстро подходит и, наклонившись, обнимает ее.

— Хильда, пожалуйста, не плачь, — женские слезы резко поменяли тон Рудиса. — Ты же понимаешь, мне нужно было выяснить.

— Да… — она всхлипывает. — Ведь ничего же не случилось.

— Ну, тогда хорошо, Хильда! И хватит об этом, — Рудис смотрит на часы. — Эй, голубки, нам пора.

— Держись, милая! Все будет хорошо! — Тамара на прощание еще раз крепко обнимает Хильду.

Рудис высаживает нас на улице Вальню. Несолидно будет, если мы выйдем у оперы из ободранного грузовика. За время использования поизносился не только грузовик, но и мое пальто, поэтому я быстро снимаю его сразу у входа в вестибюль. Первое, что бросается в глаза, — это взмывающие в воздух руки офицеров и богатые шубы дам.

Места великолепны — вторая ложа, первый ряд. Понятное дело, доктору на день рождения не дарят билеты в дальнем углу за столбом. В военной форме есть что-то зловещее, и, наверно, от этого создается обманчивое впечатление, что большая часть мужчин — военные. По крайней мере, в партере и в бельэтаже. Выше, на балконе, допускаю, сидят и обычные люди.

Казалось, что, когда войду в Белый зал, буду взволнован, окруженный такой незнакомой публикой, но ничего, я спокоен и даже дружелюбно настроен. Смотрю на Тамару, она держится как настоящая аристократка. Голова гордо поднята, на лице — подобие улыбки Моны Лизы. В партере сидят многие деятели латышской культуры и искусства. Их лица я знаю по газетам. Фрицы бросают скучающие взгляды, разве что на Тамаре задерживаются подольше, а вот некоторые латыши весьма усердно изучают нас. Гадаю, что они думают, — явно не из завсегдатаев оперы, вообще нигде и никогда не мелькали, а нарядились как на праздничный концерт, посвященный дню независимости Латвии. В особенности, молодая женщина — темно-красное платье со светлым серебристым поясом, на груди — сакта, настоящего серебра, украшена рубинами. И никому и в голову не придет, что рядом с возвышенным существом сидит обычный маляр из Торнякалнса. Даже еще комичнее — могильщик из Зиепниеккалнса.