Читаем Витпанк полностью

Его красная униформа наконец дошла до ее сознания, и девочка несколько расслабилась, издав хриплый вздох облегчения. Ее посетитель был всего лишь подсобным рабочим, вроде тех, которые регулярно приходили, чтобы заменить ей испачканный матрас или вымыть заляпанный блевотиной пол. Они никогда не означали боли. Тем не менее она не стала ему отвечать. Говорить было слишком больно, а у нее не было ничего достаточно значительного, что она могла бы сказать.

— Я Лесоруб, — прошептал человек. — Твоя сестра поручила мне передать тебе вот это.

Он вытащил из кармана пачку сигарет.

— О! — сказала Капуцина, вспоминая свое желание — оно казалось таким отдаленным; детская прихоть, которую весь мир уже давно должен был забыть. Она улыбнулась, ее губа снова треснула, и струйка крови потекла ей в угол рта. — Значит, это правда! — прошептала она. — Мэрин послала тебя, чтобы спасти меня!

Усилие, потребовавшееся для столь пространной речи, отняло у нее все силы. Ее дыхание стало затрудненным, и она почувствовала головокружение.

— Да, — ответил человек, лицо которого по-прежнему скрывали тени. Он подождал, пока она немного отдышится, затем спросил: — Хочешь, я закурю для тебя одну?

— О, да, пожалуйста! — прошептала Капуцина. Ее голова все еще кружилась, однако она чувствовала себя так, словно ей снится чудесный сон.

Божественный запах горящих табачных листьев заклубился вокруг нее. Она ухватила тоненький цилиндрик двумя изуродованными пальцами, поднесла к губам и восторженно затянулась. Она уже упражнялась в курении раньше, без ведома Мэрин, но тогда это были всего лишь окурки, подобранные в канаве. Сейчас это было бесконечно лучше…

Она успела затянуться всего лишь два раза, прежде чем ее горло — содранное до мяса насосами, которыми ей прокачивали легкие после того, как топили в фекалиях животных — среагировало на терпкий дым. Она закашлялась; ее легкие горели огнем, а грудная клетка разваливалась на кусочки. В отчаянии она попыталась сесть на койке, и острая боль тут же пронизала такие части ее тела, на которые она никогда не обращала внимания до того, как оказалась в Тиргартене. Через какое-то время, однако, кашель унялся, а боль утихла.

Горящая сигарета упала на пол и продолжала дымиться там; Капуцина безуспешно вытягивала свои скованные руки, пытаясь до нее дотянуться. Лесоруб поднял ее и снова поднес к губам девочки. Капуцина сделала еще одну затяжку. На этот раз она не раскашлялась. Она ощутила, как ее разум несколько прояснился, и струйка новой энергии влилась в ее сосуды.

— Как… — начала она. Лесоруб угадал вопрос, который она хотела задать.

— Мы не можем вытащить тебя из тюрьмы, — объяснил он. — В любом случае, ты не в том состоянии, чтобы совершить побег. Ястребы набросятся на нас в мгновение ока.

— Да, понимаю… — произнесла Капуцина, хотя на самом деле ничего не понимала. Человек продолжал:

— Но Лесорубы не могут рисковать, что ты заговоришь. Они могут рискнуть, послав меня, потому что я ничего не знаю. Я только один раз виделся с Мэрин — за пределами Кольца, в палатках жестянщиков и старьевщиков.

— Я не понимаю, — проговорила девочка, закрывая глаза.

— Я пришел, чтобы прекратить твои мучения, — сказал он. — Я сделаю так, что тебе больше не будет больно.

— Это было бы очень хорошо, — медленно проговорила она, все еще в замешательстве. — Так ты, значит, доктор?

Он не ответил. В неверном сумраке камеры девочка увидела, как левая рука Лесоруба скользнула за его широкую спину. Когда она вновь появилась, она больше не была пустой. Капуцина наконец поняла, что он имел в виду.

— Какой у тебя большой пистолет… — прошептала она. Ее голос прерывался, поскольку не было никаких сомнений, что этот человек был послан Мэрин — Мэрин, которая была единственной, кто знал про сигареты, Мэрин, которая любила ее, чей посланник спас бы ее, если бы спасение было возможно. Девочка хотела крикнуть, позвать Мэрин, но у нее не оказалось голоса, легкие казались полными крови и невыкачанных экскрементов, для нее не осталось больше воздуха, и теперь меньше чем через секунду…

Лесоруб солгал ей. Ибо до тех пор, пока внутри ее черепа оставался мозг, ощущавший вещи, он терзался страхом столь сильным, что это последнее страдание было за пределами возможного постижения. А когда разбрызганные клочки этого мозга осели внутри ее пробитого черепа, и не осталось больше никого, кто мог бы ощущать что-либо вообще, — как можно было говорить о том, что она почувствовала прекращение боли?

Процедуру необходимо было провести тихо, поэтому на оружии был глушитель, почти удваивавший длину ствола. Он действительно заглушил звук выстрела, но пуля, вылетев с задней стороны черепа девочки, отрикошетила от бетонной стены с громким щелчком.