Начиная со второй половины 1930-х годов Витгенштейн предпринимал неоднократные попытки объяснить, что по-настоящему возможно доказать лишь то, что наши действия в тех или иных обстоятельствах соответствуют правилу, которому мы, по нашим словам, следуем. Если мы попросим кого-нибудь: «Продолжи последовательность n, n + 2, (n + 2) + 2 и т. д.», то, когда этот человек напишет 1000, 1004, 1008…, будет бесполезно возмущаться и обвинять его в том, что после 1000 он перестал следовать правилу, поскольку он сможет всегда найти свою интерпретацию правила, которая «обосновывает» его поступок. Возможно, в его понимании нужно было составлять последовательность, прибавляя к каждому числу 2 до 1000, а после 1000 – 4 и т. д. Тогда мы скажем, что он нас не так понял. Но почему мы должны отдавать предпочтение нашей интерпретации правила, а не его? Трудность состоит в том, что мы не сказали ему: «Пиши 2, 4, 6, 8… 1000, 1002, 1004…», но дали ему распоряжение написать последовательность чисел согласно определенному правилу (+ 2). Его интерпретация этого правила кажется нам «ошибочной» лишь потому, что мы бы все написали 1002, 1004, 1006 и т. п., но в этом заключается нечто, что нельзя в полной мере объяснить теоретически. Итак, факт нашего согласия при следовании тому или иному правилу не зависит от нашего согласия касательно определенного представления о том, что нам нужно сделать.

Но если все что угодно может считаться применением правила, исходя из интерпретации, которую мы всегда способны дать, то на каком основании мы утверждаем, что верно применили правило? На этот вопрос нет окончательного ответа, остается лишь сказать: «просто я так делаю»[34]. В некотором смысле мы вновь оказываемся в заколдованном круге: если меня спросят, почему я пишу 24 после 22, я тут же сошлюсь на правило, которому якобы следую, но если меня спросят, что означает «следовать правилу „+ 2“», я непременно скажу, что это означает, например, писать 24 после 22.

Мы, в целом, «знаем», что означает следовать правилу, потому что умеем это делать; нас «выдрессировали» следовать правилам, причем полученная нами выучка имеет свои особенности. Школьный учитель говорит мне: «Запиши последовательность чисел, прибавляя к каждому из них 2»; я пишу: «2, 4, 6, 9, 11…» – он тут же поправляет меня: «Нет, ты должен был написать не это». Одна из особенностей подобного обучения состоит в том, что критерием верного применения правила служит соответствие полученного результата тому результату, который, по словам учителя, мы должны были получить; именно этот результат, которого мы должны достигнуть, указывает на то, что мы хорошо применили правило, а не на то, что мы делаем. Если у школьника получился неверный результат, значит, он совершенно не следовал правилу, тогда как в отношении начинающего столяра, сооружающего стол, можно сказать, что он сооружает именно стол, даже если результат его работы будет неудовлетворительным. В более широком плане изучение языка – это по сути постижение того, что значит следовать правилу.

Мы достигли момента, когда можно перейти от теории к практике. Следование правилу – это уже действие, а не думание. Оно входит в то, что Витгенштейн иногда называет «естественной историей» человеческого рода и что можно лишь констатировать: мы умеем договариваться между собой относительно верного применения правила, это не требует обоснования, которое, впрочем, дать невозможно. Основанием для этого служит факт того, что повседневная жизнь возможна и что нас связывает общий язык; как пишет Витгенштейн:

«В спорах (например, среди математиков) нельзя найти ответа на вопрос о том, соблюдено было правило или нет… Это является составной частью каркаса, на базе которого функционирует наш язык… „Итак, вы говорите, что согласием людей решается, что верно, а что неверно?“ Верным или неверным является то, что говорят люди; а люди достигают согласия в отношении языка. Это согласие не мнений, но формы жизни»[35].

То, в чем мы «согласны», есть именно то, что мы можем лишь пытаться показать, но не обсуждать.

V. «Нужно менять саму жизнь»[36]

Несмотря на то что Витгенштейн ушел из жизни более шестидесяти лет назад, интерес исследователей к его творчеству со временем только усиливается. В чем здесь причина? Почему ему посвящается такое количество толкований и комментариев?