Читаем Вячеслав Иванов полностью

Об удивительных внутренних озарениях в период неверия С. Н. Булгаков поведал впоследствии в одной из главных своих книг – «Свет невечерний»: «Вечерело. Ехали южной степью. Вдали синели кавказские горы. Впервые видел я их. И вперяя жадные взоры в открывавшиеся горы, впивая в себя свет и воздух, внимал я откровению природы. Душа давно привыкла с тупой молчаливой болью в природе видеть лишь мертвую пустыню под покрывалом красоты, как под обманчивой маской. Помимо собственного сознания душа не мирилась с природой без Бога. И вдруг, в тот час заволновалась, задрожала душа: “А если есть, если не пустыня, не ложь, не маска, не смерть, но Он, благой и любящий Отец; Его риза, Его любовь”… Сердце колотилось под звуки стучавшего поезда, и мы неслись к этому догоравшему золоту и к этим сизым горам. И я снова старался… задержать сверкнувшую радость… Но разве это возможно? Разве не знаю я еще из семинарии, что Бога нет? Разве вообще об этом может быть разговор? Могу ли я в этих мыслях признаться даже себе самому, не стыдясь своего малодушия, не испытывая панического страха пред “научностью” и ее синедрионом? О, я был, как в тисках, в плену у “научности”, этого вороньего пугала, поставленного для интеллигентской черни, полуобразованной толпы, для дураков! Как ненавижу я тебя, исчадье полуобразования, духовная чума наших дней, заражающая юношей и детей!..

Закат догорел. Стемнело. И то погасло в душе моей, так и не родившись от мертвости, от лени, от запуганности»[258]…

Но Булгакову удалось порвать путы духовного рабства идолу «научности», этому интеллигентскому ваалу. За озарением через природу в его жизни последовало озарение через искусство, о котором он также рассказал в «Свете невечернем»: «И вдруг нежданная, чудесная встреча: Сикстинская Богоматерь в Дрездене… Моя осведомленность в искусстве была совершенно ничтожна, и вряд ли я хорошо знал, что меня ждет в галерее. И там мне глянули в душу очи Царицы Небесной, Грядущей на облаках с Предвечным Младенцем. В них была безмерная сила чистоты и прозорливой жертвенности, знание страдания и готовность на вольное страдание. И та же вещая жертвенность виделась в недетски мудрых очах Младенца. Они знают, что ждет их, на что Они обречены. И вольно грядут себя отдать, совершить волю Пославшего. Она “принять орудие в сердце”, Он Голгофу…

Я не помнил себя. Голова у меня кружилась. Из глаз текли радостные, и вместе, горькие слезы. А с ними – в сердце таял лед, и разрешался какой-то жизненный узел. Это не было эстетическое волнение. Нет! То была встреча, новое знание, чудо! Я (тогда марксист!) невольно называл это созерцание молитвой. И всякое утро, стремясь попасть в галерею, пока никого еще там не было, бежал туда пред лицо Мадонны “молиться” и плакать. И немного найдется в жизни мгновений, которые были бы блаженнее этих слез»[259].

Сила искусства может быть и убийственной, и возрождающей к жизни. Стоя в той же Дрезденской галерее перед полотном Ганса Гольбейна «Труп Христа», Достоевский в ужасе произнес: «Такая картина способна лишить человека веры!» И здесь же сердце его трепетало от радости и восторга перед Сикстинской Богоматерью. В ней он увидел тот «идеал Мадонны», против которого бессилен «идеал содомский». О картине этой проникновенную статью написал В. А. Жуковский и одно из лучших стихотворений своих – прекрасный русский поэт А. К. Толстой:

От марксизма С. Н. Булгаков через философию Канта эволюционировал к идеализму, а затем, восприняв учение Владимира Соловьева, вернулся к христианству. Укоренению его в Церкви предшествовала трагедия – смерть любимого сына Ивашечки. Булгакову довелось пережить страшный опыт Иова: «Но здесь начинается невыразимое словом. Святой мой, у святыни мощей твоих, у чистого твоего тела, белый мой, светлый мальчик, узнал я, как говорит Бог, понял, что значит Бог сказал! В новом, никогда прежде невиданном ясновидении сердца – вместе с крестной мукой сходила в него небесная радость, и с тьмою богооставленности в душе воцарился Бог»[261].

Вместе с Бердяевым Булгаков издавал журнал «Новый путь», а в 1909 году участвовал с ним в сборнике «Вехи», где опубликовал статью «Героизм и подвижничество». Оба мыслителя были настолько близкими друзьями, что их в шутку называли «Бурдяев и Белгаков».